Разговорились: оказалось, советский пивовар летал на конференцию в Дублине, и теперь стремился домой.
Час пролетел незаметно, и нас, наконец, вежливо пригласили на посадку.
Если бы Отец наш небесный хотел, чтобы я, профессор Лодур Амлетссон, умел летать, он бы наверняка снабдил меня двигателем, воздушным винтом и аэродинамическими плоскостями. Обзаведясь такими полезными штуками, я бы и летал. Нынче же вышло ни то, ни сё: я, вроде бы, летать уметь не должен, однако, вопреки здравому смыслу, лечу.
Сначала было очень страшно.
Страх этот вибрировал вместе со всем воздушным судном, проникая в каждую клеточку моего мохнатого туловища, заставляя вставать дыбом шерсть и прорываясь наружу едва заметным тихим скулежом.
Чисто технически, мы еще не полетели: однако, всем существом своим я ощущал бесконечную высоту, оказавшуюся между неубедительной гондолой воздушного судна и такой твердой и надежной землей.
Попытался отрефлексировать свой постыдный страх — сработало наоборот. Стоило убедить себя самого в том, что ничего страшного в высоте в двадцать три моих профессорских роста нет, как тренированный мозг немедленно подкинул понимание: сам полет пройдет намного выше, прямо в небесах. Тихий скулеж от таких мыслей стал значительно громче, и даже оказался немного похож на вой, по счастью и на удивление, музыкальный.
Мы все, пассажиры воздушного пузыря, остановились в тот момент на обзорной галерее, и, кроме рефлексии, меня занимала одна главная задача: не посмотреть случайно вниз. По этой причине контролировать громкость воя не получилось, и на меня стали оглядываться и даже делать это пристально. Внимательнее прочих всматривался юноша, одетый в парусиновый костюм неизбывного синего цвета — с этой дешевой одеждой очень плохо сочетались широкополая американская шляпа и дорогие кожаные сапоги, дополненные декоративными серебряными шпорами. Мне немедленно подумалось, что передо мной типичный пример американского коровьего мальчика — скорее всего, сына богатого скотовода родом откуда-нибудь из южных САСШ.
Несуразному юноше я стал немедленно благодарен: разглядывать странно одетого попутчика — занятие куда более веселое, чем культивация постыдного нутряного страха.
- Видишь, Агнесс, - сообщил, тем временем, ковбой своей спутнице, - в полете нет ничего страшного! Вот господин, настолько замечательно себя чувствует, что даже поет!
Спутница представляла собой замечательную женскую версию коровьего мальчика: синий костюм, стетсон, сапоги, но — куда более миловидную с хуманской точки зрения. Во всяком случае, менее лопоухую.
- Мне все равно страшно! - топнула ножкой поименованная. - Отчего мы и дальше не отправились морем?
Тут я понял сразу две вещи.
Во-первых, девушка ни капли не боится: просто ее спутник, и, судя по паре блестящих колец, недавний супруг, стремится как можно быстрее занять полагающееся место под острым каблучком своей недавней невесты.
Во-вторых, снова начал бояться я сам, и чуть ли не сильнее, чем до немного развлекшей меня сценки.
Страшно захотелось сделать этим двоим что-нибудь неприятное: грубо обругать или мило улыбнуться. Сдержался с трудом, благо, офицер палубной команды решил, что мы достаточно насмотрелись на промышленный район Дублина, и, наконец, увел пассажиров в непрозрачную галерею, ведущую на жилые палубы. Как мне и показалось немногим ранее, парусиновая парочка двинулась отдельно, по направлению к каютам первого класса.
Загадочное coupet предстало, на поверку, годным вторым классом, значительно более удобным, чем ожидалось от советского воздушного сервиса. Жаль, что все это я понял сильно потом, в ту же минуту мне не оказалось ровным счетом никакого дела до удобства и даже некоторой роскоши.
Я едва успел запереть за собой дверь, как ожил мой элофон. Поднес экран к глазам: звонила, конечно, Рыжая-и-Смешливая.
- Локи! - звонко выкрикнула трубка, и я немедленно сделал звук чуть тише. - Я так и подумала, что ваш дирижабль еще не стартовал!
- Нет, еще нет, - я постарался не слишком сильно стучать зубами, хотя, по правде говоря, такая сдержанность далась мне с некоторым трудом. - Отправляемся, - я посмотрел на большие настенные часы, - через семь минут.
- У тебя все хорошо? - уточнила барышня примерно таким тоном, каким моя далекая, но строгая мама всякий раз уточняет, нормально ли сын питается и тепло ли одет. - Посмотрел каюту? Как она? Есть ли попутчики?