В общем, поговорили. Стало легче, но не то, чтобы надолго.
В дверь постучались: матрос привел моего заблудившегося попутчика, каковой — иногда мне отчаянно везет на совпадения — оказался тем самым пивоваром, что принял иностранного меня за советского соотечественника.
Мне уже было настолько не по себе, что даже не дала о себе знать моя нечувствительная паранойя: в любом другом случае я бы заподозрил в tovarisch нарочно подосланного агента красной охранки.
- Алекс, - немного запоздало, если учитывать нашу встречу в воздушном порту, представился мой попутчик. - Только не Aleksander, а Aleksey.
Дирижабль дернулся: видимо, отошел от причальной мачты. Заработали двигатели, похожие снаружи на колоссальные вентиляторы, пол принялся мелко вибрировать — мы набирали высоту, и тут чудовищные переживания взялись за меня уже по-настоящему.
Два дня летели, два дня, и ночи тоже две! Иногда мне удавалось уснуть: скорее всего, своевременно давало о себе знать нервное истощение, все остальное время я сидел на своей удобной кушетке, вцепившись в поручень, и, вроде бы, даже молился.
Молился Христу, его матери, Деве-Заступнице, кому-то из смутно вспоминаемых по детским ощущениям, святым. Когда христианские молитвы отказались помогать, Господь же не послал облегчения и утешения, в ход пошли воспоминания о вере далеких предков.
Я даже зажал в правой руке рукоять столового ножа, и так просидел почти час — чем немного даже напугал второго насельца маленькой летучей квартирки: на всякий случай, помирать лучше с оружием, пусть и сомнительным, в руке. Один, Тор и прочие старые боги помогать отказались тоже: возможно, неправильно попросил. Потом было…
Конечно, надо отдать должное и воздать почести моему попутчику: несмотря на отчаянное, пусть и вялое, мое сопротивление, Алекс изо всех сил принялся меня спасать. Оглядываясь назад, вынужден признаться в том, что, если бы не его навязчивое внимание и дурацкое участие, перелет прошел бы гораздо хуже, чем это произошло в действительности. Возможно, в порту прибытия оказался бы уже не совсем я, но другой профессор, уже совершенно сошедший с ума.
Пивовар рассказывал какие-то смешные истории, произошедшие с его древним родственником, кавалерийским офицером по фамилии Rjevskyi, и другим родственником, тоже офицером и тоже кавалерии по фамилии Chapaev.
Пробовал угостить меня советского производства дистиллятом (от одного запаха которого мне стало еще хуже), дегустировать же сомнительную жидкость я, по понятным причинам, не стал.
Даже вызвал, в итоге, судового врача!
Вызванный доктор явился, выставил из каюты попутчика, осмотрел меня, выслушал мой невнятный скулеж и отправился восвояси.
- Советская медицина, - сообщил мне эскулап как бы в утешение, - умеет лечить аэрофобию, но делать это надо долго, комплексно и на земле.
Страх совершенно отбил аппетит: выяснилось, что можно выбрать блюда, полностью подходящие мне в моем нынешнем состоянии, но даже их есть не хотелось.
Казалось, что весь я, вместе, конечно, с желудком, сжался в один мохнатый комок нервов и ливера: затолкать внутрь комка хоть какую-нибудь еду оказалось делом решительно невозможным. Это было страшнее всего: если вы хотя бы немного знакомы с живым псоглавцем, или читали жизнеописание кого-то из моего народа, вам точно должно быть известно — совершенно отказываться от еды ульфхеднар готов исключительно на пороге мучительной смерти, желательно, после затяжной и тяжелой болезни!
Спустя два дня и две ночи тихого ужаса, совершенно ничем не устранимого, наш дирижабль ткнулся в причальную мачту порта назначения.
Стало ясно, что я совершенно не боюсь скоростного лифта: именно такой доставил меня и еще троих пассажиров, спешивших оказаться на твердой земле и проигнорировавших лестницу, к нижней точке мачты.
Почти незаметно прядя заложенными ушами и подняв, будто и не было почти двух суток напуганного скулежа, кверху хвост, я ступил на хтонически-сказочную землю Страны Советов.
Глава 9
Вотерфорд, общежитие преподавателей Королевского Университета,
Народно-Демократическое Королевство Ирландия.
Двадцать с чем-то лет назад.
Я уже привык было к тому, что в комнате живу один: рассчитан стандартный дорм на троих, но мне клятвенно обещали, что к новому преподавателю не подселят больше никого.
В тот день я почуял подвох с самого начала вечера — после того, как умаялся работать сперва с туповатыми студентами, после — с того же свойства, но возведенного в степень, университетской бюрократией. Не то, чтобы я действительно провидел будущее — что бы там не придумывал себе отец, с прогностической темпоралкой у меня было чуть лучше, чем совсем никак — но день… Располагал. Да, располагал.