Из сказанного я понял сразу несколько вещей.
Во-первых, мой незваный гость то ли специально придуривался, изображая незнание человеческого языка, то ли обладал феноменальными лингвистическими способностями: всего за два дня он перешел с голубиного английского на красно-драконий, если вы понимаете, о чем я. Булькающее звучание и глотание некоторых согласных совершенно не мешали мне понимать его, соседскую, обновленную речь.
Во-вторых, соседушка не очень корректен, или, если проще, любит прихвастнуть: я совершенно точно знал, что любой, хоть сколько-нибудь значимый, советский ученый (а еще ханьский, джунгахорский, аньгутский — и откуда там еще бывают ученые, стремящиеся в свободу и демократию?) проходит по особому разделу и место, где поселиться, выбирает сам.
В-третьих, назвать себя евреем он, конечно, мог, но, видите ли… Накануне была суббота, и в этот день как-бы-еврей совершенно нормально работал! Еще жир, которым дядька пах в самом начале, оказался свиным, кроме того… Впрочем, и первых двух признаков мне хватило для того, чтобы понять — врёт.
- Что же здесь, в нашей глуши, забыл настоящий деятель науки с той стороны рассвета? - издевательским тоном обострил ваш покорный слуга. - Да еще в настолько неприятной компании, как выселенный — по причине крайней конфликтности — в нестабильный дорм ассистент кафедры общей физики?
Советский вроде-бы-ученый сделал вид, что меня не понял… Или решил относительно ловко сменить тему.
- Ужас. Тихий, тоскливый, серый ужас — вот что такое этот ваш советский союз, - я как-то сразу понял, что название своей бывшей уже страны Гриш произносит со строчных букв. Такое, знаете, как-то ощущается. Почти-точно-не-еврей, между тем, продолжил.
- Все ходят в военной форме или в ее подобии. Все друг за другом следят. Каждый на каждого стучит! - привычная уже робость его куда-то делась. Тощие плечи расправились, плохо выбритый подбородок вознесся ввысь, глаза загорелись почти фанатичным огнем. - Спросите, а как же свобода? А нет ее! Нет, и никому она не нужна! А я ведь пробовал! Говорил, требовал, увещевал! Я писал в газеты, я звонил на радио, я…
- Ты слишком дофига говоришь о себе в первом лице, - решил я прервать неостановимый какой-то поток. На самом деле, мне куда больше хотелось закричать в голос нечто вроде «горшочек, не вари!» — как в старой сказке, но, с учетом моей специализации и силы намерения заткнуть болтливого дурака, случиться могло всякое, в равной степени нехорошее и для моего визави, и, как ни странно, меня самого.
Истории о том, как неопытные гляциологи умудрялись насмерть заморозить собеседника, объект или даже физическое явление на выбор, богато представлены в студенческом фольклоре, наверное, любого университета. Оконченная мной альма матер исключением не являлась, и проверять ни одну из легенд на достоверность желания не было никакого.
Ученый-кипяченый, тем не менее, утих: немного нервно и очень обиженно, но замолчал.
- Ты, во-первых, врешь. С самого начала и прямо сейчас, - я показал клыки в лучшей из своих улыбок: все равно Гриш вряд ли отличил бы злую гримасу от веселой. - Ты не имеешь никакого отношения к науке, ты совершенно точно не гражданский активист, и даже никакой не еврей, даже по отцу, что не считается.
- Позвольте! - дурной пружиной взвился оппонент. - То, что Вы тут местный, не дает никакого права…
- Ты ведь не знаешь о главном душевном свойстве таких, как я? - пришлось проигнорировать встречный пассаж. - Свойстве, из-за которого собакоголовых терпеть не могут представители прогрессивной части человечества?
Собеседник вглядывался в меня разом напуганно и заинтересованно: я сразу понял, что он ждет моих, каких-нибудь, очень опрометчивых слов, чтобы где-то использовать сказанное против меня. Такая манера поведения была мне хорошо знакома, и именно она, манера, окончательно превратила нечаянное мое подозрение в законную уверенность.
- Ты из этих, - я повел носом, как бы принюхиваясь, - неоднозначных. - И в страну ты въехал не по научной квоте, а по… - бывший советский гражданин отшатнулся, а я вдруг понял, что действительно прав. - По два-семь-два-семь. Я вас, веселеньких, за квартал носом чую!
- Мизогинная гетеросексуальная цисгендерная… - обрадованно заорал почти-уже-не-сосед. - Я… Я… Я заявлю на тебя в полицию! Тебя посадят, слышишь, собачий сын, посадят, сдохнешь в камере, тварь! Тебя, да, тебя…
Браться за него руками отчаянно не хотелось: не теперь, после догадки, ставшей уверенностью, и визгливых откровений сексуального мигранта. Однако, делать что-то было надо, и, разумеется, пришлось.