Подобных уникумов в нашей семье всегда хватало: сложная наследственность и суровые условия жизни способны выковать из человека и не такое…
У отца моего много братьев: существенно больше одного. У меня самого, кстати, тоже, и, если заглянуть поглубже в прошлое семьи, выяснится, что практически каждый наследник рода Аскин фра Скутилс обзаводился, рано или поздно, целым выводком умеренно мохнатых и горделиво-хвостатых потомков.
Очередь меня купать настигла Гуннара Ульрикссона, отцова родного брата, с неотвратимостью холодного летнего муссона. Настигнутый не был против: мы все, конечно, верные сыны матери нашей Церкви, но некоторые старинные традиции в древних родах чтут по-прежнему, Аскин же — род, несомненно, древний. Купать наследника рода — дело почетное, и всё тут!
В общем, дядя Гуннар просто нес меня на руках и просто уронил в большую бадью с водой.
Было хорошо: именно в этой бадье меня и предполагалось аккуратно искупать, поэтому она была полна водой теплой и чистой.
Было плохо: ребенка столь маленького положено купать аккуратно, погружая в воду на вытянутых руках.
Дальнейшего я, о чем речь уже шла, помнить не могу, но со слов взрослых членов семьи получилось так.
Я, то ли почуяв близкую воду (прелесть купания я к этому возрасту я уже оценил, и относился к гигиеническим процедурам с невиданным для малыша энтузиазмом), то ли по другой какой-то причине, принялся извиваться в руках родича. Со стороны казалось, будто крупная, живая и почему-то мохнатая рыба, которую неожиданно вынули из привычной стихии, стремится в нее, стихию, вернуться.
Дядя мой, кстати, рыбак — как и все взрослые мужчины рода, тишину морской охоты он превзошел досконально. Однако, несмотря на свое замечательное мастерство, в тот момент Гуннар Ульрикссон растерялся: мохнатая рыба о четырех конечностях из рук вырвалась, и, как рыбе и положено, целиком канула в неизведанные глубины бадьи.
Дядя купал меня не в одиночестве: рядом случился отец, доглядывавший за процессом, и, конечно, не доглядевший — иначе и не произошло бы самой этой истории.
Отец растерялся не меньше брата, пусть и рассказывал потом, что, мол, держал ситуацию под контролем.
Прошло несколько секунд: старшие родичи принялись меня ловить, имея в виду спасти, и откуда-то издалека, грозно взрыкивая, неслась на подмогу моя мама, Арнгерд Аудбьёрнсдоттир, выступая сразу как орлица, спасающая птенца из вод и медведица, защищающая медвежонка от волков — вот и не верь после этого в волшебное значение говорящих северных имен!
Рыба в моем щенячьем лице поступила ровно так, как ей и положено: не далась ни в одну из загребущих, но неуклюжих, пар мужских рук — изловить меня и спасти из пучины получилось только у матери.
В процессе оказалось, что держаться на воде я умею преловко, ушей стараюсь, по возможности, не мочить, лапами загребаю уверенно и даже немного подруливаю куцым еще хвостиком. Кроме того, все происходящее мне очевидным образом нравилось: отец считает, что брат его привирает, но сам дядя уверен, что бултыхание в водах необъятной бадьи я сопровождал негромким, но веселым, детским смехом.
Мать вынула будущего профессора из воды, завернула в оказавшееся поблизости полотенце, и унесла, не желая вновь доверять жизнь и здоровье наследника рода безруким мужчинам.
Отец отнесся ко всему произошедшему образом совершенно понятным: он отказывался разговаривать с братом недели, наверное, с три. Это я знаю со слов дяди Гуннара.
Дядя в ответ моргал подбитым глазом, отвечал же взаимностью: что тогда, что много позже все — включая самого Амлета Ульрикссона — полагали, что родитель мой немного перестарался с воспитательными мерами. Об этом мне, конечно, поведал сам отец.
Мать их поддержала — в том смысле, что отказывалась знать обоих еще с месяц. Тут рассказчиками выступили все понемногу и каждый по отдельности.
Так завершается история о том, как я научился плавать.
Сага вторая. Профессор Амлетссон возвращается с лова.
Я был уже взрослый мужчина: года четыре, наверное, или около того.
Зря, кстати, смеетесь. Четыре года — возраст уже вполне сознательный, оставляющий в ментальной сфере всякого нормального человека если и не стройную хронологию, то точно вспышки ярких образов.
Некоторые народы, дикие и вольные, в четыре года впервые сажают ребенка на коня. Иные, современные и запертые в комфортных коробках городов, начинают в эти же годы без особой опаски оставлять сына или дочь без присмотра — дома, за закрытой дверью. Мы, мохнатые и северные, с четырех лет берем мальчишек на рыбалку, и не простую, а промысловую — ту, которая создает приличную долю рациона любого фермера северного края населенных человеком земель.