Вновь пришла мысль о том, что Проект преследует задачи куда более серьезные, чем это декларируется вслух, красный там океан, синий или бурый в зеленую крапинку.
Вспомнилось вдруг, что девушка Анна Стогова, вроде, не только переводчик, но и, по ряду все множащихся признаков, офицер государственной тайной полиции. Беседа наша, таким образом, принимала вид не безобидный, но серьезный, и даже, в некотором смысле, угрожающий. Слишком много раз доводилось мне слышать от людей достойных и уважаемых о том, как некие граждане свободного мира, не умеющие вовремя заткнуть фонтан своего красноречия, или, например, задающие слишком много неудобных вопросов, навсегда оставались по эту сторону Рассвета… К подобному развитию событий я оказался совершенно не готов, и потому встал перед выбором.
Просто выйти с эфирного плана, притворившись, что ничего этакого не произошло, а я просто отвлекался пустопорожним трепом, или, наоборот, остаться и сменить тему на потенциально более интересную?
Выбрал второе: об этом нетрудно догадаться всякому, кто успел хотя бы немного изучить дурной и авантютрный характер одного мохнатого профессора об ушах, почти волчьей морде и приличной длины хвосте.
- Анна, знаете, а ведь у меня есть к Вам вопрос, ответ на который мне по-настоящему интересен, - решительно заявил я. - Правда, задать его я могу и на физическом плане, но здесь получается как-то нагляднее, что ли… Разрешите?
- Конечно, профессор, задавайте свой вопрос, - девушка Анна Стогова, натурально, лучилась теперь любопытством. - Если ответ мне известен…
- Анна, скажите, отчего Вы такая… Яркая? - спросил я. - Вот на меня посмотрите, хотя бы. Я, как и положено всякому живому, сами видите…
Она снова, образом совершенно возмутительным, отказалась краснеть!
- Скажите, профессор, что Вам известно о кольце детей тумана? - мне вновь ответили вопросом на вопрос. - Я спрашиваю потому, что у нас, в Союзе, труды ницшеанских некромантов находятся под строжайшим запретом: одно только упоминание чего-то связанного с кунстлерутопией может довести невоздержанного на язык гражданина до самых дальних селений Туруханского края… Прошу извинить меня за иносказательность, но иначе даже как-то и говорить обо всем этом страшновато.
- Мне, конечно, знакомо творчество последнего обитателя Нойшванштайна, - принял я правила игры. - Причем, знакомо и в культурном, и в, скажем так, психофизическом, смыслах. Только я не очень понимаю, причем тут мистический символизм?
- Скажите, профессор, какого я, по-вашему, вида? - девушка Анна Стогова зашла с какой-то другой стороны, убедившись в том, что обсуждать что-то конкретное, пользуясь, при этом, эзоповым языком, исключительно сложно. - Не в смысле Третьей Концепции, согласно которой все разумные — люди, но если вернуться чуть раньше, ко Второй или даже Первой версии?
- Вы — хуман, - немедленно ответил я. - Хомо сапиенс сапиенс, если угодно, человек обыкновенный. Возможно, с некоторой примесью хомо сапиенс валериус или силватенебрис… Не знаю точно, но примерно — где-то так.
- А ведь один Ваш далекий предок, и, наверное, не он один, опознал бы мой настоящий вид даже на физическом плане, - напустила туману переводчик. - Был один такой, песни хорошо умел петь…
- Погодите, - засомневался я. - Дайте, догадаюсь…
Никогда не любил будильники.
Глава 21
На самом деле, будильник я не ставил и не заводил: у меня его, попросту, еще не было. Вместо полезного механического устройства… Впрочем, по порядку.
Первая побудка на новом месте оказалась бесконечно далека от всяческой деликатности: в шесть утра — по местному времени — окрестности огласил чудовищный рев.
Звук этот более всего напомнил мне брачный крик северного левиафана: в некоторых домах, расположенных слишком близко к береговой полосе, от такого рева иногда лопались старые стекла.
Жутковатая эта замена будильника звучала недолго, но ощущение страшной внутренней вибрации, пришедшей вместе со звуком, никуда не делось и после того, как сам звук закончился. Меня даже слегка потряхивало, но сквозь мелкую тряску я вдруг отчетливо понял, что спать мне не хочется совершенно.
«Распорядок рабочего дня,» - вдруг вспомнился мне важный пункт договора, заключенного между неким профессором и советской организацией со все еще непроизносимым названием.