Во всем распорядке (это я помнил очень хорошо) меня больше всего возмутила странная необходимость утреннего подъема и совместного выполнения специальной гимнастики, причем — непременно под звуки местной музыки, слишком громкой и бравурной для столь раннего времени.
О том, что музыка будет именно бравурной, я даже не догадывался, а знал точно: в наш просвещенный век не так сложно найти и прослушать нужную композицию, особенно, когда на рабочем месте имеется счетник, подключенный к информаторию. Громкость же… Ее я просто предположил.
Вариантов дальнейших действий предполагалось, как это часто бывает, более одного.
Можно было возмутиться и начать, как это называют в простонародье, качать права: я не просто так профессор, и, в конце концов, всей своей жизнью заслужил…
Допускалась мной возможность и просто проигнорировать и сирену, и последовавший вскоре стук в дверь, но, удивляясь себе самому, я решил следовать даже мелким договоренностям с работодателем — хотя бы и первое время выполнения контракта.
- Профессор! - за дверью почти кричали на вполне понятном мне норвежском диалекте исландского, который сами норвежцы отчего-то считают отдельным языком. - Профессор, вставайте! Вы просили Вас разбудить вместе с остальными коллегами!
- Встаю, - громко и несколько даже лающе ответил я. - Zdravstvuite, tovarisch!
Как вы уже могли заметить, со мной иногда бывает вот что: я, зацепившись ментальным крючком за какой-нибудь явленный триггер, вспоминаю, кстати и нет, что-то творившееся со мной ранее. В этом нет ничего плохого или даже странного: подобное свойственно всякому мыслящему существу. Моя личная особенность заключается в том, что воспоминания я стараюсь отрефлексировать как можно скорее, лучше всего — немедленно, прямо сейчас. Слушаться врачей-мозговедов, знаете ли, довольно полезно, прорабатывать же флешбеки мне посоветовали именно профильные медицинские специалисты.
Сейчас вспомнилось кое-что из переживаний поздней моей юности: то был первый из шагов, приведших меня к нынешнему состоянию и положению… Нечто, безусловно важное. Вы ведь помните, наверное, что меня собирались готовить к поступлению в Королевский Университет Рейкъявика?
Слова отца моего крайне редко расходились с делом: во всяком случае, на моей памяти такого не было ни разу. Решения Амлет Ульрикссон принимал не вдруг, сперва, по неизбывной северной основательности, тщательно все обдумав и взвесив, однако, единожды решив, и, тем более, сообщив окружающим о решении, принимался выполнять таковое со всей возможной тщательностью.
С нашего памятного с отцом разговора прошло два дня, наступил третий, и владение начало заполняться новыми людьми: пусть их и было немного, виду и поведения они оказались непривычного, знаний обширных невероятно, готовности же передать эти самые знания бестолковому мне — просто зверской.
Будущего хвостатого студента — меня — немедленно отстранили от любой работы: на ферме, в море и даже по дому. Смешно сказать, загружать посудомоечную машину должен был теперь кто-то другой, как правило, один из моих младших братьев!
Ленивый зверь, живущий где-то внутри моей ментальной сферы, такому повороту событий обрадовался, и радость эту носил в себе то ли день, то ли два… После недолгого, но блаженного, ничегонеделания за меня взялись уже всерьез.
Отчего-то отчетливо помню знакомство с преподавателем и начало урока — первого из бесконечной череды последовавших.
Для занятий всеми возможными науками отец определил старый дом, стоявший немного на отшибе, но входящий в огороженный жилой периметр. Дома того давно уже нет, тогда же он был бревенчатым, украшенным торчащими кое-где между бревнами кусками пакли и мха, крытым железной зеленой крышей, с остекленным с трех сторон мезонином: в этой большой и светлой комнате я и должен был заниматься.
Внутри мезонина рабочие поставили два письменных стола (мой и учительский) и большую аспидную доску. На полу комнаты быстро, одним днем, те же рабочие собрали подиум, предназначенный для большого заклинательного круга — непосредственно круг полагалось вычертить уже мне самому.
Еще хорошо помню дверь: такую же старую, как сам дом, деревянную, филенчатую, тяжелую… Эту дверь я открыл одним осенним утром, открыл и вошел. В комнате меня уже ждали.
Учитель оказался высок ростом, худощав и изумительно стар: навскидку я бы дал ему не менее ста пятидесяти лет, что для чистокровного хумана — почти предел активного и осмысленного возраста. Одет он был сообразно: серый костюм-тройка и зеленый галстук с золоченым зажимом выглядели бы уместно лет за пятьдесят до того, но не в условной середине же девяностых двадцатого!