- Тегерион… Знакомое имя, - вдруг вспомнил я. - Кажется, это кто-то из демонов Среднего Гептадемония, и… какой-то он нехороший. Точно ли стоит его призывать? Может, отвязать приложение от элофона, пока чего не вышло?
- Вы, наверное, сейчас о Тагирироне, он же Тагаринун? Демон вражды и ссоры? - лаборант улыбнулся. - Можете не беспокоиться совершенно. Академик Дуров призвал его больше двадцати лет назад, системно усмирил и поставил на службу человеку. Даже имя демона теперь звучит несколько иначе потому, что…
- Потому, что общая демонология, первый университетский курс, - перебил я подчиненного: мне все еще было неприятно понимать, что советский лаборант, вчерашний студент, более умел в обращении с современной техникой, нежели профессор физики, да и техника эта у парня дороже и новее. - При системном усмирении демона требуется исказить его имя, это помогает потусторонней сущности смириться с подчинением эфирно более слабому существу, — блеснул я интеллектом, чего немедленно устыдился: право слово, какое ребячество!
- Академик Дуров, вообще, заклял не только этого, который для быстрой эфирной связи, - пришла пора мне удивляться не только техническим навыкам, но и отличному знанию языка, проявленному лаборантом: теперь он, Иванов, перешел и вовсе на народный ирландский говор — британский, да не до конца. - Там еще есть, как минимум, Валак — мы называем его VeKa. Этот закрепляет в ноосфере светографии и длинные тексты, помогает общаться между собой сразу большому количеству совершенно разных…
Иванов, кажется, оседлал любимого конька. Истинный фанат техники, один из тех, кого жители Атлантического Пакта называют словом «гик», мог, как мне показалось, говорить на эту тему — и смежные — бесконечно, но мне…
- Все это очень интересно, tovarisch starshiy laborant, - блеснул я знанием делового советского, но мне очень нужно срочно позвонить.
Глава 24
Страны Атлантического Пакта отличаются от своих соседей, объединенных Варшавским договором. Это — факт.
Можно долго и превыспренно рассуждать о демократических ценностях, конкурентном рынке и чем-то еще, что составляет очевидное преимущество свободных стран, но главное декларируемое отличие заключается в одном-единственном факторе.
У нас, в странах, советскими гражданами именуемых «западными», должны всерьез уважать то, чего в СССР, кажется, нет вовсе: личное пространство индивида.
Правда, о различии таком я знаю теоретически. Еще вернее — мне о разнице этой неоднократно рассказывали, с самого раннего детства и всеми доступными методами.
Теоретическое это знание на практике проявилось, примерно, никак: что дома, в Исландии и Ирландии, до тебя всегда было дело всем, кому положено, и половине из тех, кому положено не было, что в СССР получается удивительно длительное время проводить наедине с самим собой.
Там, по ту сторону Рассвета, ты вполне можешь обеспечить себе настоящую приватность и некоторое даже одиночество: за тобой не станут наблюдать, тебя не будут подслушивать, ты сможешь забыть о перлюстрации своей почты, что эфирной, что бумажной — в общем, получить все то, что называется умным словом «конфиденциальность», вполне реально.
Есть всего одна проблема: цена. Подобное стоит больших денег. Неприлично больших — сумм даже и сопоставимых лично мне ни разу не приходилось ни держать в руках наличными, ни хранить на счете эфирными цифрами.
Отчего так получается, я еще не понял, но, думаю, со временем разберусь, иначе выходит совсем уже ерунда: слишком много воды льется на мельницу пропаганды социалистического мироустройства.
Существуют, однако, разные методы обретения чаемой приватности, пусть таковые и можно, как следует подумав, признать полумерами: одним из таких методов я и решил воспользоваться в этот раз.
Ничего такого, что могло бы быть интересным государственной политической полиции, я обсуждать не собирался, о личном же можно было поговорить прямо в зданиях: в самой ли лаборатории, в коридоре или в комнате отдыха, но я решил, что в любом помещении слишком много заинтересованных ушей.
Среди ушей этих, разумеется, были и те, кому не просто интересно, а даже и прямо положено слушать и слышать, но ситуации это принципиально не меняло: говорить я собирался с женщиной, кою искренне полагаю своей, разговор мне предстоял личный, и ставить в известность о его содержании я не планировал примерно никого — кроме, конечно, нас двоих.
То была суббота.