Я, как профессор и иностранец, в курсе не был, о чем и сообщил немедленно.
Линза оказалась штукой необременительной и очень удобной: на физическом плане это была небольшая нашлепка цвета серого с розовым, немного напоминающая видом маленький комочек жевательной резинки. Сходство со жвачкой закреплялось удивительной пластичностью то ли самого изделия, то ли материала в целом: по совету переводчицы, я скатал устройство в комочек, каковой и прилепил на морду рядом с основанием левого уха.
На плане волшебном — я немедленно подал на вводной контакт немного эфирных сил и присмотрелся — линза как бы создавала небольшую маголограмму, видимую мне одному, и, следовательно, не расположенную где-то снаружи, но проецируемую прямо внутрь ментальной сферы носителя, то есть — меня.
Хитрое устройство прекрасно держалось даже на короткой шерсти, окрас каковой почти сразу же и приняло, став от того совершенно незаметным. Выполняло оно, как оказалось, еще и роль наушника: кроме изображения транслировался приличного качества звук.
Первые четверть часа я радовался, как ребенок: повсеместно окружающие меня ужасающие речевые конструкции, составленные на незнакомом языке, вдруг обернулись вполне читаемыми, хоть и все равно монструозными, сочетаниями знакомых с детства букв. Иногда эти буквы дополнялись диакритическими значками, отчего текст становился совсем родным и почти понятным: так или примерно так пишут латиницей на новоисландском языке.
Еще раз спустились под землю: на этот раз нас ожидал советский метрополитен. Бывать в таковом мне раньше не доводилось, и потому подземка была страшно мне интересна, как и почти все для меня новое, встреченное в этой удивительной стране.
Метро сначала… Разочаровало. Было оно до степени смешения похоже на такое же, только прокопанное где-нибудь в Атлантической Европе: эскалаторы, длинные гулкие павильоны, рельсы, выходящие из одной стены и ныряющие в другую. К тому же, и поезда были почти неотличимы на вид от мне привычных.
- Это, профессор, совсем новое метро, - девушка Анна Стогова верно поняла кислое выражение моей, уже ожидавшей новых чудес, морды. - Здесь раньше жило многим меньше миллиона человек, от силы тысяч триста. Только в последнее время…
- Причем здесь, извините, численность? - удивился я.
- Решением Партии и Правительства, - эти три слова, если не считать союза «и», переводчик произнесла с некоторым пиететом и как будто придыханием, - подземные железные дороги строятся исключительно в городах, население которых достигло одного миллиона человек — без учета сезонных рабочих.
- Звучит логично, - согласился я. - Однако Вы, как мне показалось, имели в виду нечто иное.
- Имела, профессор, - девушка Анна Стогова вновь покраснела без видимой причины: наверное, просто на всякий случай. - Если Вам доведется попасть в Москву, Ленинград или Киев… Там — дело другое. Не жесткая утилитарность нового строительства, а настоящий сталинский ампир, - девушка мечтательно улыбнулась. - Представьте себе, профессор, огромный музей, расположенный под землей. Музей настоящий, картины, скульптуры, между залами людей возят поезда…
Я хмыкнул недоверчиво.
- Между прочим, это не мое мнение, - переводчик горячо оппонировала моему недоверию. - Так даже в песне поется! Ваши, между прочим, атлантические граждане и поют! Впрочем, мы почти приехали, сейчас поймете, о чем я, собственно, пусть и в минимальном представлении.
Я, конечно, сначала не понял, но потом мы вышли из вагона на одной из центральных городских станциях, и я как начал понимать!
Положительно, на украшение этой всего-лишь-станции-подземки ушло такое количество страшно дорогих материалов, что от одного понимания примерной стоимости тех становилось не по себе. Майолика, изразцы, ярко начищенная бронза, какой-то прозрачный минерал, кажется, натуральный горный хрусталь.
Увидел и картины, вернее, фрески: сцены из жизни советских людей, кажется, разных эпох. Осмотрел и скульптуры: вождей, героев, еще каких-то людей, но ни одного чудовища или аллегорического духа… Вспомнил: это называется «социальный реализм» или как-то так, наподобие.
Остался бы в этом царстве транспортной роскоши надолго: все требовалось осмотреть, по-возможности, потрогать и даже обнюхать, но переводчик уверенно влекла меня наружу.