- Успеете еще, профессор, - загадочно сообщила мне девушка Анна Стогова, будто бы зная нечто такое, чего не знал я.
Блестящий хромом и лакированным деревом, а также начисто лишенный надоедливых украшений в виде неизбежной в европейском метро рекламы, эскалатор, вознес нас на высоту необычайную. Высота эта казалась существенно большей, чем та глубина, на которую перед тем нас погрузила точная копия стальной ступенчатой ленты.
В другое время я бы задумался о пространственном парадоксе, но сейчас мне было не до того: мы покинули наземный вестибюль метро — не менее шикарный, чем подземная его часть, и двинулись вдоль очередного проспекта привычной уже монументальной ширины — строго по-советски.
Вокруг вновь наблюдалось множество надписей самого разного толка: не очень цветных или ярких, но очевидно информативных. Оценив удобство выданного мне инструмента, я принялся с интересом читать все подряд, иногда всматриваясь чуть внимательнее: в такие моменты автоматически включалось звуковое сопровождение.
Время от времени взгляд мой и слух спотыкались на совсем уже чудовищных словах наподобие tatnizhnekamskneftekhimavto — и я ни капли не преувеличиваю, это действительно было написано в одно слово, причем на борту проезжавшего мимо грузовика!
Яркие впечатления тускнеют, и этим, наверное, хороши. Спустя пятнадцать минут новизна поблекла, забава надоела и я вновь сделался адекватен, коммуникабелен и даже немного сосредоточен, о чем и сообщил сопровождающей.
Еще я изобразил готовность перейти с медленного шага на быструю рысь: невербальную часть моего обращения переводчик поняла столь же правильно, что и голосовую.
Девушка Анна Стогова демонстративно посмотрела на наручные часы, украшающие тонкое запястье.
Я встрепенулся. Возможно, стоило поспешить — пусть мы и оговорили час визита к доктору, позвонив тому по элофону еще с Проекта, пусть нам и обещали, в случае чего, подождать, время оговоренное приближалось.
Кроме того, очень не хотелось опаздывать к отлету обратно на Проект — выяснять, какова была доля шутки в предупреждении пилота казалось, отчего-то, несвоевременным.
Будто бы вновь сменились декорации: монументальные здания, ограничивающие по сторонам неприлично широкий проспект, раздались вдаль и вширь, явив приличной площади площадь — если так, конечно, можно сказать.
Движение эсомобилей на площади приняло характер кольцеобразный, логичным образом подчиняясь тому, как неведомый мне генпланист организовал дорогу. В центре же обширной ровной поверхности, обтекаемый по периметру той самой дорогой, высился колоссальный скайскрейпер, этажей в сто с лишним высотой, и совершенно, как мне показалось с точки обзора, круглый в плане. Небоскреб выделялся среди окружающих строений примерно так же, как роскошный океанский лайнер подавляет своим присутствием портовые буксиры и невзрачные грузовые баржи: был он широк в основании, увенчан огромным красным крестом и блестящ роскошным сочетанием стекла с белоснежной эмалью поверхностей.
Я замедлил свой ход, остановил его вовсе, и принялся то ли всматриваться, то ли оглядываться: к такой манере собственного поведения пришлось уже привыкать — слишком многое из окружавшего меня было новым, необычным и требующим изучения, хотя бы даже и поверхностного.
Проявить лучшие качества добросовестного исследователя мне не дали.
Девушка Анна Стогова пробормотала себе под нос нечто вроде «наконец-то» и «всего двадцать минут», и подхватила меня под руку. Бормотание явно предназначалось для меня: вряд ли даже профессиональный переводчик станет выражать эмоции на иностранном языке, не имея в виду слушателя, не говорящего по-советски.
Мы устремились: сначала к наземному, раскрашенному немного светящимися полосами, переходу, после — ко входу в упомянутый уже скайскрейпер.
Изогнутая стена надвинулась решительно: девушка Анна Стогова будто бы применила темпоральное заклятье скачок, полезное и к ситуации исключительно подходящее — даром, что то считается окончательно утраченным уже лет, примерно, с двести.
Вместе со стеной и в ее составе надвинулись двери: широкие, стеклянные, занимающие, на первый взгляд, до пятнадцати шагов в ширину и почти полтора этажа в высоту. Чуть выше дверного проема оказалась расположена надпись, выполненная объемными металлическими буквами. Я присмотрелся: эфирная линза послушно воспроизвела читаемое, но совершенно непонятное «Pervaya Gorodskaya Bolnitsa»
Буквы прочитались легко, но понятнее от этого не стали: о том, что это лечебное учреждение, я догадался как-то сам, хотя и имелись некоторые сомнения. Например, в той же Атлантике знак красного креста не применялся уже лет двадцать — чтобы не оскорбить случайно чувств верующих в иного бога или богов, христианский символ давно заменили жезлом Асклепия. Он, Асклепий, тоже относится к какой-то из древних религий, пусть и с некоторой натяжкой, однако кто из ценных, не говорящих на атлантических языках, иностранных специалистов читал учебник древней истории?