— Извини, что сбежала сегодня утром, — наконец произнесла Глинда, усевшись напротив Жона, но всё еще не спеша смотреть ему в глаза.
Да и окружающая обстановка тоже ничуть не успокаивала. Они находились в сразу же настраивающем на деловой лад зале для совещаний, а между ними стоял играющий роль своего рода барьера стол. Так о каких личных проблемах здесь можно было говорить?
— Тут не за что извиняться, — ответил Жон. — У тебя была назначена встреча. Я всё понимаю.
— И все-таки я поступила не очень хорошо, — вздохнула Глинда. — Вынуждена признать... мне оказалась непривычна возникшая сегодня ситуация.
От одного воспоминания об этом у него пересохло во рту. О том невероятном тепле и мягкости, о совершенном нежелании шевелиться, о навалившейся усталости и чувстве полного удовлетворения...
Жон покраснел, и судя по тому, что Глинда сделала то же самое, ей в голову пришли примерно такие же мысли.
— Как и предшествующие события, — добавила она.
— Ага... — кивнул Жон, поморщившись от того, насколько слабым и изможденным казался сейчас его голос. — И ты обо всем этом... жалеешь?
— Что? — удивленно моргнула Глинда. — Нет.
Жон позволил себе слегка расслабиться.
— Нет, я ни о чем не жалею, — произнесла она. — Поверь мне, Жон, я вовсе не из тех женщин, которые принимают решение, предварительно как следует его не обдумав. Мой вчерашний поступок не был... импульсивным.
— Ох... — тихо пробормотал Жон, поскольку просто не знал, что еще тут можно было сказать.
Тот факт, что Глинда ни о чем не жалела, разумеется, несколько успокаивал, тем более что это был его первый раз. Но чего она тогда испугалась?
— Я хотела того, что произошло, — продолжила Глинда, все-таки посмотрев ему в глаза. — Но не продумала все возможные последствия. Извини, обычно я не такая легкомысленная.
— Меня удивила твоя настойчивость, — признался Жон.
— Правда? — спросила она. — Ну, несмотря на мою репутацию, я всё еще остаюсь женщиной. К тому же настойчивость всегда была мне свойственна, пусть даже ты сейчас имеешь в виду несколько иное.
Жон с недоумением на нее посмотрел, но к его удивлению, Глинда тихо рассмеялась.
— Обычно я проявляю настойчивость и даже упрямство в работе со студентами, — пояснила она. — Поправляю ошибки и назначаю наказания. Озпин частенько пользуется этими качествами для проверки своих задумок. Да и о моих отношениях с Винтер Шни знает, пожалуй, весь Бикон.
Ну, тут уж спорить было совершенно бессмысленно.
— Возможно, некоторые вещи и стоит оставить строго между нами, Жон, но я никогда не боялась высказывать собственную точку зрения или действовать, если видела в этом необходимость.
Пожалуй, с подобной формулировкой сложно было не согласиться, но слишком уж легко оказалось принять ее строгое поведение за следствие отсутствия личной жизни и чрезмерное увлечение работой. Глинда действительно являлась самым обычным человеком, пусть и вела себя куда более профессионально, чем абсолютное большинство их коллег. Так стоило ли удивляться замеченной им прошлым вечером настойчивости, если это оказалось всего лишь частью ее характера?
— Существует только одно отличие от обычного хода вещей, — добавила она. — До сих пор мне еще ни разу не приходилось проявлять подобную настойчивость в интимных делах.
Жон нервно сглотнул.
— Правда?
— У меня далеко не самый привлекательный характер, Жон. Думаю, это ты и так уже понял, — сказала Глинда, и оспаривать ее утверждение он совсем не собирался. — Но и бесчувственным бревном меня считать тоже не стоит. Я завела себе немало друзей и врагов, совершила множество ошибок, а также нередко устраивала абсолютно бессмысленные споры, в которых частенько оказывалась неправа. Мне свойственны все человеческие недостатки, и вопреки всеобщему мнению, у меня было самое обычное детство. Я ходила в школу, посещала кинотеатры, ссорилась с подругами из-за всяких глупостей и долго ныла о несправедливости, когда обнаружила, что мне требуется носить очки.
В качестве подтверждения своих слов она их тут же поправила.
Кстати, очки ей шли. По крайней мере, Жон и в самом деле так полагал. Но нежелание их носить, особенно в столь юном возрасте, тоже оказалось ему совершенно понятным.
— Я говорю о том, — продолжила Глинда, — что моя нынешняя личность состоит из испытанного мной опыта. Часть его можно назвать приятной, другую — не очень, но основная масса не вызывает вообще никаких эмоций. Я очень строго веду себя со студентами, поскольку действительно забочусь о том, чему они в итоге научатся. Прямолинейность и даже грубость по отношению к Озпину вызвана тем, что мне пришлось находиться рядом с ним больше десяти лет.