— Это слишком опасно, Жон. Ты должен меня понять. Плохо уже то, что тебе рассказала мисс Никос, но если о чем-то подобном узнает Озпин... Хотя нет, куда больше меня беспокоит реакция Джеймса, — покачала головой Глинда. — Я пытаюсь доказать им, что тебе можно доверять, но на это требуется время. Не знаю уж, удастся ли мне закончить уговаривать их до того, как она сделает свой выбор, но-...
— Сделает свой выбор? Насколько я понимаю, как раз выбора вы Пирре и не оставили.
— Она может просто отказаться. Мы ее ни к чему не принуждаем, Жон. Существуют и другие люди, которым в этом случае стоит попробовать сделать похожее предложение.
— Ага, другие люди... вот только и ты, и я, и Пирра прекрасно понимаем, что они вряд ли окажутся настолько же сильными и наверняка погибнут из-за ее решения. Это никакой не выбор, Глинда! С тем же успехом можно было бы положить Пирру на плаху и лично отрубить ей-...
Жон пошатнулся, притронувшись к горевшей огнем щеке.
— Да как ты смеешь? — прошипела Глинда, а в ее пылавших гневом глазах стояли слезы. — Как ты смеешь?.. Я преподаю здесь вот уже десять лет. На моих глазах вырастали гордые Охотники и Охотницы. Я слышала об их достижениях, победах и смертях. И каждый раз, когда происходило последнее, на меня давил груз вины за то, что, возможно, именно я недостаточно хорошо их обучила.
Она тряхнула головой, смахнув с лица слезы.
— Я прикладываю все силы к тому, чтобы мои студенты выжили, поскольку искренне их люблю, но ты — тот, кому я безоговорочно доверяю, — утверждаешь, что это не так? Будто бы я решила бросить мисс Никос на съедение волкам, потому что меня ничуть не волнует ее благополучие?
— Нет, это не-... — начал было Жон, но получил еще одну пощечину и замолчал.
Впрочем, даже вроде бы свернутая челюсть беспокоила его куда меньше, чем боль в сердце при виде выражения ее лица.
— Я бы сделала всё, — продолжила Глинда. — Я бы сама заняла ее место, если бы могла, пусть даже это меня бы убило. Или ты думаешь, что мне доставляет удовольствие ставить ребенка в такое положение? Считаешь, что меня это радует?!
— Нет, но-...
— Никаких но! — рявкнула она. — В данном деле выбора у меня еще меньше, чем у мисс Никос. В моих силах решить разве что показывать или не показывать студентам слезы. Это важнее Бикона, важнее Вейла — нечто такое, что может коснуться вообще всех на нашей забытой Богами планете. И да, я ненавижу себя за то, что приходится взваливать подобный груз на семнадцатилетнюю девчонку, но еще раз повторю, что никакого выбора тут нет.
Она тряхнула головой и отступила на шаг назад.
— Мисс Никос может отказаться, а может и согласиться. Это будет ее выбор и ее решение. Она может воспользоваться полученной силой во благо или во зло... и тут тоже решать именно ей, — произнесла Глинда, посмотрев Жону прямо в глаза. — А вот мне вечно придется жить с мыслью о том, что я перевалила груз ответственности на кого-то другого, будь это мисс Никос или любая иная студентка Бикона. Мне придется до самой смерти испытывать угрызения совести.
Жон почувствовал себя совершенно беспомощным и бесполезным. Ему хотелось броситься к Глинде и извиниться, но перед глазами стояло лишь лицо Пирры с размазанными по щекам слезами, а в голове крутились мысли насчет того, что на ее месте вскоре могли оказаться Янг, Руби, Блейк или кто-нибудь еще из его друзей.
— Это несправедливо, — прошептал он.
— Жизнь вообще несправедлива, Жон. Мне это уже давным-давно стало понятно.
Глинда хотела было что-то добавить, но лишь в очередной раз тряхнула головой, развернулась и направилась к выходу с балкона.
Жон бросился вслед за ней.
— Глинда, подож-...
— Не надо, — взмолилась она. — Я... Мне нужно немного побыть одной... Спокойной ночи, Жон.
Глинда сделала еще один шаг, а затем ее лицо дрогнуло, и она едва ли не перешла на бег. Те, кто находился внутри зала, поспешили расступиться, явно не осмеливаясь преграждать ей путь.
Жон облокотился на перила балкона. Внутри него кипели гнев и ярость, а также отчаяние и ненависть к самому себе. И всё стало гораздо хуже, когда он заметил блестевшие на каменном полу слезинки.
Сердце нестерпимо болело.
Взревев, Жон врезал кулаком по каменной кладке стены. Та не раскололась и даже не треснула. Ему удалось добиться лишь громкого звука удара и резкой вспышки боли в руке, а приятный и прохладный ночной ветерок внезапно стал мерзким и отвратительно холодным, заставляя его чувствовать себя еще более одиноким.