Но, конечно, знал я и другое. Что номер Илдико, когда я поднимусь к нему, окажется пустым, разбросанных вещей уже не будет. Знал, что в это время в магазинчиках Лозанны станет снова по-швейцарски чинно и спокойно, а Илдико почти наверняка будет уже далече, может быть, с изрядной долей западных процентов Басло Криминале, сунутых куда-нибудь в ее все пухший точно на дрожжах багаж. Номер был не заперт, я вошел. Там оказалось голо, негостеприимно, сиротская кровать готова была встретить следующего бедолагу. Я медленно побрел к себе наверх, думая, что я прекрасно понимаю, что произошло и почему Илдико приложила столько сил, чтобы попасть в Лозанну. Знал я также, что уже по ней скучаю и отчаянно хочу ее увидеть вновь. Я отпер свою дверь, вошел. Посреди кровати лежал маленький коричневый предмет — мой собственный бумажник. Я взял его, открыл, сообразив, что вместе с Илдико могли покинуть город не одни лишь гонорары Басло, но и все мое собрание кредитных карточек.
На пол хлынула бумага, необычная бумага — новая, хрустящая, нарезанная цветными прямоугольниками, не какая-нибудь там бумага — бумага с указанием достоинства, особый вид ее, который называется деньгами. Я подобрал лежавшие повсюду франки, сложил их в кучу, постоял немного, потом принялся считать. Вышла сотня тысяч франков плюс-минус одна-две банкноты. Трудно было сказать, сколько это в долларах, я только знал, что очень много. Среди могущественной этой бумаги оказалась и другая, сложенная белая записка, для меня — не меньшей ценности. Она гласила: «Фрэнсис, это мой тебе сюрприз. Понимаешь, я действительно хочу с тобой расплатиться за этот заключительный шоппинг. И поблагодарить тебя за замечательное путешествие. Потрать это как хочешь, Фрэнсис, но когда будешь тратить, думай обо мне. Успеха тебе в подготовке передачи. Криминале интересней, чем ты думаешь. Надеюсь, что я тоже. Пожалуйста, будь осторожнее и постарайся хоть немножко привенгериться. Люблю + целую, Илдико».
Сидя на кровати, я смотрел на то и на другое: на пачку денег и на маленькую ее записку. Я потерял ее, и как же я жалел! Может быть, я сам был виноват, того не сознавая, быть может, это потому, что она просто никогда не была для меня важней всего. Я пробовал представить, что в тот день случилось в банке. Не так давно Илдико опустошила мой счет, воспользовавшись моей карточкой — возможно, у нее это уже вошло в привычку. Но неужели же все ради этого? Когда мы встретились впервые в Будапеште, собиралась ли она тогда уже надуть великого философа, добраться до его счетов в Лозанне, выбрать все его деньги в банках? Мне казалось, ей действительно нравится со мной путешествовать, однако же когда дошло до дела, даже я был вынужден признать, что крупный тайный счет в твердовалютном банке привлекал ее гораздо больше. Как издатель Криминале, она знала его иностранные счета, возможно, некоторые из них и открывала. Или, может, бегство его сюда из Бароло навело ее на мысль, что настало время прекратить нести потери и забрать свою долю. Так или иначе, я не слишком сомневался в том, что Илдико сейчас в каком-нибудь далеком безопасном месте вовсю ловит кайф от шоппинга.
Но если в самом деле так, то эти деньги были грязными, и мне не следовало их вообще держать в руках. Сколько их там, какова их ценность? Я спустился в вестибюль и через голову суровой девы заглянул в таблицу с надписью «Обмен», висевшую на стене. Затем пошел в кафе, что на террасе, и проверил снова содержимое бумажника. Там было сорок с лишним тысяч фунтов, куча денег — столько не смогла бы Илдико добыть со всех моих счетов даже при наивысшей ставке. Я огляделся, снова посмотрел на деньги. Там лежало множество банкнот — бумаги, которая была гораздо больше, чем просто бумагой, — и среди них записка от Илдико. Тексты и на этой, и на тех бумагах, понимал я, равно трудно допросить, расшифровать, деконструировать. Оба можно прочитать двумя совсем различными манерами. Быть может, оба они — выражения любви, акты нежности и проявления щедрости гораздо большей, чем когда-либо мне удавалось проявить по отношению к ней. А может, то дары совсем иного рода. От меня, возможно, откупаются, приглашая в тот же мир, в котором — начинал я думать — Криминале жил годами? Может, смысл всего этого в том, что мне надо привенгериться — молчать, не задавать больше вопросов, взять свою поживу да и укатить домой?