Студенты толпятся у входа в лекторий, стараясь занять места пораньше: одни рвутся в первый ряд, чтобы ловить каждое слово профессора, другие стратегически оккупируют края помещения, где ещё сохранились редкие, заветные розетки, необходимые для зарядки телефона, ноутбука или, в редких случаях, портативной игровой консоли.
А есть и третья категория — те, кто демонстративно садится сзади, всем своим видом показывая, насколько им здесь скучно и неинтересно.
Я же обычно оказываюсь где-то посередине: как бы мне ни хотелось сесть поближе, чтобы ничего не пропустить, мне отчаянно нужен кофе, чтобы вообще пережить этот день, а значит, придётся сделать небольшой крюк.
К тому же, мой кошелёк теперь неожиданно толст от наличных — не все пять тысяч, конечно, большую часть этой суммы я надёжно спрятала под тонкий матрас в своей общаге, что, безусловно, не самое безопасное место, но лучшее из того, что у меня есть.
Но даже оставшихся нескольких сотен хватило, чтобы кошелёк значительно похудел: я купила новый, ужасно дорогой учебник по экономике и стопку тех специальных синих тетрадей, которые требуются для экзаменационных эссе, побаловала себя набором новых, идеально острых карандашей и теми белыми ластиками, которые не оставляют грязных следов на бумаге.
Меня даже чуть не уговорили взять толстовку со скидкой — всего за пять долларов при покупке на определённую сумму — с гордой, вызывающей надписью «Tanglewood University» на груди.
Я горжусь университетом, да, но ещё больше я горжусь тем, что вообще оказалась здесь, внутри этих стен, и дело не в оценках, с ними у меня всегда было в полном порядке, а в той отчаянной, слепой решимости, которая позволила мне подать заявку, когда у меня не было ни единого реального шанса оплатить даже первый семестр.
Я горжусь каждым днём, каждым семестром, которые мне удалось выстоять в первый год, не зная, не станет ли он последним, когда каждый экзамен, каждая сданная работа ощущались как финальный эпизод сезона, который могут в любой момент закрыть, не дав истории завершиться.
Перед кофейной тележкой, которая всегда стоит у входа в гуманитарный корпус, выстроилась небольшая очередь из трёх человек.
Я бросаю взгляд на экран телефона: времени до начала лекции остаётся немного, я не опоздаю, слава богу, но будет впритык, а значит, на кофе, скорее всего, не хватит.
— Фундук кремовый, два сахара, — раздаётся голос прямо у меня за спиной, и я замираю, потому что узнаю его безошибочно.
Я резко оборачиваюсь.
Брэндон. Мой бывший. Чёрт возьми.
В его руке уже дымится стаканчик с логотипом в виде стилизованного кофейного зерна.
— Привет, Энни, — говорит он заискивающим, сладким тоном, который когда-то мог меня растрогать, а теперь вызывает лишь раздражение. — Я знаю, как ты его любишь.
Конечно, я не хочу брать этот кофе.
Мы расстались, и он это прекрасно знает, он, должно быть, купил его несколько минут назад и просто поджидал меня здесь, и тогда зачем вообще было покупать, если не для того, чтобы создать эту неловкую ситуацию?
Я оглядываюсь на очередь: она не двигается, слишком длинная, и у меня определённо нет времени ждать.
Неохотно, с внутренним вздохом, я беру протянутый стаканчик, бормоча сквозь зубы:
— Спасибо.
Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, и я едва сдерживаю вздрагивание, этот знакомый прикосновение, которое когда-то что-то значило, а теперь стало чужим.
Первый глоток — это чистый, беспримесный рай, тёплый, сладкий и знакомый до боли.
Я невольно стону от удовольствия, и тут же чувствую, как внутри поднимается знакомая волна сомнения: должно же это что-то значить, когда парень помнит твой заказ спустя месяцы? Когда он заранее заказывает его, предвкушая встречу?
С другой стороны, сладкие, продуманные жесты никогда не были проблемой Брэндона, проблема всегда была в том, что лежало под ними, — или, точнее, чего там не было.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, а не обвиняюще.
— Хотел увидеть тебя, — говорит он, и на его обычно беззаботном лице появляется выражение подлинной, почти детской несчастности. — Я всё лето по тебе скучал, а потом ты просто перестала отвечать на мои сообщения, на звонки.
Я дарю ему свой самый суровый, не терпящий возражений взгляд.
— Потому что мы расстались, Брэндон. Окончательно.
— Это что, так и было? Окончательно? — переспрашивает он, и в его голосе звучит неподдельное удивление, как будто сама идея того, что наши отношения действительно закончились, никогда не приходила ему в голову.
— Да, — выдыхаю я, и в моём голосе слышится раздражение, которое я уже не пытаюсь скрыть. — Именно так.
— Да ладно тебе, Энн, — он тянется ко мне, но я отступаю на шаг. — Дистанция была тяжёлой, признаю. Но теперь мы оба на кампусе, мы можем всё исправить. И ты, кстати, выглядишь просто потрясающе, я уже говорил тебе это? — Когда я закатываю глаза, он продолжает, и его тон становится настойчивее. — Нет, серьёзно, в тебе что-то изменилось, что-то… новое.
Например, тот факт, что я больше не девственница? — проносится у меня в голове ядовитая мысль, но я её не озвучиваю.
— Мы можем начать всё заново, — настаивает он, и я понимаю, что это никогда не случится, не может случиться, потому что фундамент, на котором мы могли бы строить, давно рассыпался в пыль.
— Я слышала, у тебя было с кем коротать время этим летом, — бросаю я ему в лицо, и его выражение мгновенно меняется.
Он закатывает глаза с преувеличенным раздражением.
— Люди просто любят сплетничать, Энн.
— О, значит, ты ни с кем не спал? — не отступаю я, зная ответ заранее.
Он надувает губы в знакомой, почти карикатурной гримасе недовольства — и вот тут я полностью вспоминаю, почему у нас никогда не получалось по-настоящему и почему никогда не получится: он всё ещё двадцатилетний мальчишка, который дуется и обижается, когда не получает желаемого, как ребёнок, у которого отняли игрушку.
— Ты была так далеко, — оправдывается он, и в его голосе звучит слабая, жалкая попытка переложить вину.
— Потому что ты уехал, чёрт возьми, на Ибицу со всей своей компанией, — напоминаю я ему, и он оглядывается по сторонам, явно больше беспокоясь о том, услышит ли кто-то этот разговор, чем о моральных последствиях своих летних похождений.
— Я хотел взять тебя с собой, — говорит он, и это звучит так, как будто он предлагал мне роль багажа, за который можно доплатить и везти за собой, не более того.
— Я не могла позволить себе билеты, Брэндон, даже если бы захотела, — отвечаю я, и он снова закатывает глаза, будто моё финансовое положение — это всего лишь моё упрямство.
— Упрямая, — бросает он, и в этом слове звучит нежность, смешанная с раздражением.
Я прижимаю горячий стакан ко лбу, позволяя теплу растечься по коже, пытаясь успокоить нарастающую головную боль.
— Да, упрямая настолько, чтобы не отвечать тебе, когда узнала, что ты трахался направо и налево, пока я здесь пыталась сводить концы с концами.
— Это ничего не значило! — восклицает он, и в его глазах вспыхивает искреннее, почти детское недоумение.
— Самое грустное, Брэндон, что я тебе верю, — говорю я тихо, и мои слова, кажется, на мгновение обезоруживают его. — Для тебя это действительно ничего не значило, а должно было, в этом-то и вся проблема.
Надеюсь, это не ослабляет эффект моих слов, когда я делаю ещё один долгий глоток кофе, а потом ещё один, потому что он действительно восхитительный и тёплый, и мне он сейчас отчаянно нужен как якорь в этой бурной беседе.