Быть здесь, дома, в этой обстановке, с болезненной ясностью напоминает мне, почему этого никогда не случится, почему это невозможно.
Он явно как рыба в воде в мире роскоши, академических привилегий, безупречных костюмов и интеллектуальных бесед.
Я же — из грязи. Буквально. Я вышла из этого хаоса, из этой нищеты, и их прилипчивая грязь до сих пор под моими ногтями, в порах кожи, в самой душе.
Я издаю долгий, тихий вздох, который не могу сдержать.
— Нам без тебя тяжело, детка, — говорит мама, и её слова падают в тишину комнаты, как камни в болото.
Моё сердце сжимается от знакомой, удушающей боли.
— Я здесь сейчас, — говорю я слишком бодро, слишком громко, стараясь заглушить этот голос внутри. — Давай я начну убираться, приведу всё в порядок, а потом мы посмотрим что-нибудь вместе? Какое-нибудь твоё любимое шоу?
Её взгляд блуждает по комнате, по кучам хлама, по пыльным поверхностям. Она избегает встречаться со мной глазами.
— Мам? — переспрашиваю я тише.
— Это твой отец, — говорит она наконец, качая головой с усталой покорностью. — Он опять начал. Играть.
Кровь стынет в моих жилах, по спине пробегает ледяная волна.
— Но он же так хорошо держался всё лето! Ты же говорила… — не верю я.
— Знаю, знаю, — перебивает она меня, и в её голосе слышится та же беспомощность, что и во взгляде. — Но этот его проклятый друг-игрок снова появился, зазвонил, и… ну, ты знаешь твоего отца.
— Это не друг, мама, — говорю я резко, не в силах сдержаться. — Это его букмекер. Человек, который наживается на его слабости.
— Ну, ты же знаешь отца, — повторяет она, как заклинание. — Он хочет как лучше. Старается изо всех сил обеспечить нас, но не может остановиться, когда начинается азарт. Зависимость — это болезнь, Энни, знаешь. Это не его вина. Он не виноват.
— Если это болезнь — ему нужно лечение! Профессиональная помощь! — почти кричу я, но тут же опускаю голос, понимая бесполезность.
Она просто поднимает руки в слабом, беспомощном жесте.
— И что мы можем сделать? Где взять на это деньги?
Я правда не знаю. В этом-то и заключается главная, нерешаемая проблема. Зависимость может быть болезнью — как рак, который медленно разъедает тело моей мамы изнутри, — но я не могу её вылечить. У меня нет для этого ни знаний, ни сил, ни средств. Я не могу вылечить ни одну из этих болезней, терзающих мою семью.
— У нас и так нет денег, — шепчу я, и слова звучат как приговор. — Мы уже в долгах перед больницей за твоё последнее лечение. Что, если они больше не пустят тебя на процедуры из-за неуплаты?
— Всё стало ещё хуже, — признаётся она тихо, почти неслышно, и её глаза наполняются слезами.
Мой желудок падает куда-то в бездну.
— Насколько хуже?
— Они могут забрать грузовик. За долги. Прислали уже предупреждение.
— О боже, — выдыхаю я, и мир вокруг меня качнулся. Грузовик — это не просто транспорт. Это единственный способ отцу добираться на свою низкооплачиваемую работу на складе на другом конце округа. Это символ хоть какой-то мобильности, хоть какого-то дохода.
— Не знаю, как он тогда будет ездить на работу, — продолжает мама, и её голос дрожит. — И у нас будет ещё меньше денег. Ещё меньше, чем сейчас.
— А твои визиты к врачу? Твоё лечение? — спрашиваю я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.
— Их тоже не будет, — говорит она просто, и в этих словах — вся безнадёжность нашего положения.
— Что мы будем делать? — спрашиваю я, и мой вопрос повисает в воздухе, не находя ответа.
Мама качает головой — выглядит бесконечно грустной, сломленной.
— Было бы легче, знаешь… — начинает она, и я чувствую, как подступает новая волна ледяного ужаса. — Было бы легче, если бы ты не училась в этой своей шикарной школе, а работала полный день, как раньше, в закусочной. Тогда у нас было бы немного больше денег. Хотя бы на самое необходимое.
— Я не могу, — шепчу я онемевшими, не слушающимися губами. — Я не могу бросить университет.
Не могу — потому что это даже не жизнь, это медленная смерть. Это сдача всех своих мечтаний, всех надежд на выход из этого болота. Это согласие навсегда остаться здесь, в этой липкой, безысходной реальности.
Профессор Стратфорд может быть запретным, недосягаемым, опасным, но у меня есть Тэнглвудский университет. Есть моя общага Хэтэуэй, как бы убога она ни была. Есть Дейзи, есть друзья, есть занятия, которые зажигают мой ум. И есть, возможно, это приглашение — Шекспировское общество, маскарад. Если я успею закончить здесь и вернуться на последний автобус обратно в город.
Знакомый рёв старого двигателя грузовика раздаётся снаружи, приближаясь.
Через мгновение дверь с силой распахивается — и входит отец, неся большой, промасленный бумажный пакет.
— Мои две самые любимые девочки на свете! — объявляет он громко, с фальшивой бодростью. За ним, шаркая лапами, вваливается наш старый, большой коричнево-белый пёс Расти — его шерсть в пятнах и колтунах. Расти щурится от удовольствия, увидев меня, и сразу подходит, тычась мордой в мою ладонь, требуя поглаживаний.
— Привет, — бормочу я, не в силах поднять глаза и встретиться с отцом взглядом. Он сразу увидит мою злость, моё разочарование, моё отвращение. Вместо этого я сосредотачиваюсь на старом псе — хорошенько тру ему за ушами, пока он не начинает от удовольствия подставлять мне бок, а потом и зад, чтобы почесали.
— И что это у нас за кислые лица? — спрашивает папа, ставя пакет на единственный свободный угол стола. — Я принёс ужин! Праздник!
Мама предупреждающе, почти незаметно сжимает мне руку. Она не хочет, чтобы я сейчас затевала скандал о деньгах, о долгах, об игре. Даже если из-за этого заберут наш единственный грузовик. Даже если это лишит её возможности ездить к врачу. Она предпочитает игнорировать проблему, пока она не разрастётся до катастрофических размеров.
Я с огромным усилием заставляю мышцы лица растянуться в подобие улыбки.
— Просто рассказывала маме о новых парах. Устала немного.
— Уже заскучала до смерти в этой своей школе? — смеётся он, но смех звучит резко, неискренне. — Не понимаю, как ты это выдерживаешь, честно. Зачем эти книги, эти лекции, когда есть телевизор с безлимитным стримингом всех шоу на свете?
Я стискиваю зубы до боли — этот монолог я слышу уже в сотый, в тысячный раз.
В детстве они постоянно ругали меня за то, что я необщительная, замкнутая, «странная». Потому что я предпочитала читать книгу в своей комнате, а не сидеть с ними в гостиной и смотреть бесконечные, бессмысленные часы телевизора. Он всегда включён в нашем доме — даже когда никто не смотрит, даже когда все спят, даже когда дома никого нет. Синий, мерцающий свет чужих, придуманных жизней постоянно наполняет комнаты, заглушая тишину, заглушая мысли.
— Мне правда нравится мой новый курс сравнительного анализа литературы, — говорю я, немного защищаясь, пытаясь найти хоть какую-то точку соприкосновения.