Он наклоняется так близко, что я вижу голубые искры в его глазах.
— Слушай, Энн. Я хочу тебя. И мне очень хочется увести тебя наверх.
Господи, как он пахнет. И как он красив. Вот так, наверное, ощущается, когда взрослый мужчина делает тебе предложение. Зрело. Утончённо. И —
— Но прежде чем я это сделаю, — бормочет он, — хочу прояснить несколько вещей.
Я моргаю в замешательстве.
— Каких?
— Только один час.
Желудок ухает вниз. Это не было взрослым. Не было флиртом. Это была прелюдия к сделке — пусть и не такой мерзкой, как с Солом.
— Это моя реплика.
— А я люблю играть в игры.
По коже пробегает дрожь.
— Надеюсь, не в кроссворды.
Он выдыхает — с лёгкой насмешкой, но гораздо сильнее в этом звуке сдерживаемое желание.
— «Нью-Йорк Таймс» по воскресеньям я читаю не хуже других, но я имел в виду другое.
Мне почти страшно спрашивать.
— Тогда какие игры?
— Я хочу, чтобы ты просила. Стонала. Хныкала. Возможно, даже заставлю тебя плакать — но обещаю не оставлять следов. Назови свою цену… Энн.
Щёки вспыхивают алым. Он предлагает деньги за секс. Хотя именно за этим я сюда пришла, реальность — вот этот момент, когда мужчина торгуется за моё тело — обжигает меня изнутри. То, как он произносит моё имя, говорит: он подозревает, что оно ненастоящее. Эта ирония заставляет меня вздрогнуть.
Тёмная бровь приподнимается.
— Я ошибся в ситуации?
Я откашливаюсь.
— Нет. Ты попал в точку. Почти.
— Кроме чего?
— Ты не заставишь меня плакать. — Ничто не заставляет. Я не плакала годами. Эпохами.
В его глазах вспыхивает удовольствие.
— Тогда скажи, что нужно, чтобы ты поднялась со мной наверх.
Нужно притвориться другой женщиной. Что платье не такое короткое. Что мужчина вроде тебя может захотеть девушку вроде меня не только за почасовую ставку. Ты не можешь этого сделать. Но как я могу позволить себе не сделать?
Этот проклятый учебник по экономике падает с глухим стуком.
— Тысяча долларов, — выпаливаю я.
Медленная улыбка расползается по его лицу.
— У меня такое чувство, что ты того стоишь.
О господи. Я действительно это делаю. Кожа чешется под платьем. Кажется, оно сжалось на два размера, когда я встаю: грудь выпирает, бёдра обнажены.
Он ведёт себя как настоящий джентльмен — помогает мне подняться на дрожащих каблуках. Никакого пялящегося взгляда на грудь, как у Сола. Никаких лапаний ягодиц, хотя он уже заплатил за это право. Мы покидаем бар так же чинно, как любая обычная пара, поднимающаяся наверх, чтобы заняться сексом.
Он останавливается у стойки регистрации, чтобы взять номер.
Я дрожу под сверкающими люстрами. Ты здесь не к месту.
Потом он возвращается, накидывает на меня своё пальто. Это интимно — быть окружённой его теплом со всех сторон. Вдыхать пряность и мужественный запах его кожи.
Рука ложится на поясницу и ведёт меня к лифту.
Старые зеркала в резных деревянных рамах отражают мою пышную фигуру и кошачьи глаза. Я успеваю увидеть эту незнакомку лишь на секунду — прежде чем он прижимает меня к стене и целует. Я откинута назад, над массивными латунными перилами, потеряв равновесие, полностью завися от него.
Пальцы мои впиваются в его рубашку.
Он целует меня так, будто уходит на войну. Будто хочет запомнить вкус навсегда.
Я отталкиваюсь, задыхаясь.
— Как тебя зовут?
Его ладонь обхватывает мою челюсть, поворачивает, наклоняет, целует снова — пока я не отдаюсь ему полностью. Разграбленная. Использованная. Мы оба тяжело дышим, когда он отстраняется. Я потерялась в море чувственной неопределённости — волны холодной пены бьются о разгорячённую кожу.
Он прижимается лбом к моему.
— Уилл. Но ты будешь звать меня сэр.
Уилл. Настоящее имя? Или поддельное? Я дала ему своё настоящее, но он всё равно мог солгать. Я не думала, что будет так пусто — не знать, кто на самом деле человек, в чьих объятиях ты находишься. В каком-то смысле звать его «сэр» будет проще.
Анонимнее.
— Это часть игры?
— Может быть, но на сегодня ты моя.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Каждый чёртов цент
Звонкий сигнал разрывает наваждение, и он отстраняется от меня. Лифт слегка покачивает нас, словно идеально плавный подъём оскорбил бы историческую правду этого места. Металл решётки лязгает, когда он отодвигает её в сторону и жестом приглашает меня пройти вперёд.
Это не коридор. Это номер. Невероятно просторный, роскошный люкс. Я ступаю сквозь огромные полотна ар-деко и кожаную мебель с латунными деталями так осторожно, будто оказалась в музее. Меня тянет к окнам, обрамлённым тяжёлым резным деревом с густой парчовой отделкой — словно сама картина города вставлена в раму.
Такси, подобравшее нас у общаги, привезло в Крессиду — маленький, утончённый городок на окраине Тэнглвуда. Ровно столько места, сколько нужно для особняков с колоннами, полей для гольфа и редких театров. Больше богатства на нескольких квадратных милях, чем во всём остальном городском месиве.
Из окна видны зубчатые очертания центра. А дальше, совсем далеко, — университет.
Он подходит сзади. Я чувствую его тепло, вдыхаю его притягательный запах. Уилл — или кто он там на самом деле — обнимает меня сзади, прижимается щекой к моим волосам.
— Красиво, правда? — шепчет он.
— Да.
Я скольжу взглядом по горизонту, но когда встречаюсь с ним глазами в отражении стекла, он смотрит не на город. Он смотрит на меня. Щёки мгновенно вспыхивают. Я пытаюсь пошевелиться в его объятиях — отодвинуться, создать расстояние, найти хоть каплю безопасности, — но вместо этого лишь прижимаюсь спиной к стене между двумя окнами.
Его ладони упираются в рамы по обе стороны от моей головы, тело наклоняется ближе, глаза темнеют — их освещают только далёкие звёзды. Это клетка. Только вместо железных прутьев — сильный, пахнущий так дорого мужчина. Клетка, в которой слишком хорошо. Иллюзия. Игра света.
— Шесть букв, — произносит он, проводя пальцами по моей руке и заставляя кожу покрыться мурашками. Веки его тяжелеют, взгляд медленно скользит по мне вниз — до самых высоких чужих туфель. — Шесть букв, которые описывают твоё тело. Есть варианты?
Он всё-таки хочет играть в кроссворды.
— Скучное, — выдыхаю я.
Он качает головой, не отрывая взгляда.
— Попробуй ещё раз.
Под его пристальным взглядом дышать становится трудно.
— Пухлая.
— Эротичное.
— «Нью-Йорк Таймс» никогда бы не напечатала.
Губы его изгибаются.
— Прелестное.
— Возможно.
— Эдемское.
Чёрт. Эдемское — значит идиллическое, чистое.
— Мне нравятся мужчины с большим словарным запасом.
— Вкусное. Плотское. А вот это как тебе: не-ёб-ан-но-реальное.
Он считает моё тело нереальным.
— Это уже слишком много букв, особенно если вставлять «ёб» посре…
Он прижимается ртом к моему рту — и я больше не могу говорить, не могу сказать, что «ёб» посередине делает слово длиннее, но, видимо, в этом и весь смысл. Смысл в том, как он пожирает меня, как разоряет, как использует этот умный язык, чтобы заставить меня стонать.
— Мне нравится эта игра, — говорит он. — Но у меня есть другая.
Дрожь пробегает по телу. Соски напряжены, трутся о тонкую ткань платья — без лифчика их ничто не сдерживает. Везде, где он не касается меня, комнате внезапно становится холодно.
Везде, кроме шеи — там, где его большая ладонь обхватывает её кольцом.