— А ещё есть мой самый любимый метод, — говорит он, и в его голосе впервые появляются нотки чего-то личного, не лекторского. — Я мог бы его подробно описать, но, думаю, будет гораздо нагляднее, если я просто продемонстрирую его на практике.
Я вздрагиваю в предвкушении, не зная точно, чего ожидать. Даже когда я чувствую, как он двигается у меня за спиной, опускается на колени. Его большие, сильные руки приподнимают мою задницу, укладывая меня животом на стол, и теперь я была полностью раскрыта для него, обнажена до постыдства. Его тёплое, ровное дыхание ласкало самую чувствительную кожу, покрытую слоем моего собственного возбуждения. Это было невыносимо. Невыносимо и так, так блаженно хорошо.
Он лижет меня одним долгим, спокойным, властным движением языка. И даже без его слов, пока его язык был занят своей работой, а его лицо было прижато сзади к моим ногам, казалось, что он действительно что-то демонстрирует большому, невидимому классу. От одной только мысли о том, что за нами наблюдает целая аудитория студентов, у меня перехватывает дыхание. Что все они возбуждены, все хотят меня, все мечтают трахнуть, но не знают, как это сделать правильно. Профессор Стратфорд показывает им, как нужно обращаться с такой штучкой, как я, — учит их с каждым движением своего языка, с каждым точным прикосновением пальцев к моему клитору, в то время как другой его рука крепко, почти болезненно держит меня за бедро, не позволяя вырваться.
— Расскажи им, — его слова звучат низко, почти как рык животного. — Расскажи всем, каково это. Каково, когда тебя облизывают так, как ты этого заслуживаешь.
— Так хорошо, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло и прерывисто. — Это невероятно приятно. Я не могу этого вынести. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.
— Хорошая девочка, — одобрительно бормочет он и вознаграждает меня за честность, снова погружая язык в мою влажную плоть и нежно покусывая её.
У меня вырывается пронзительный, почти животный звук, которого я никогда раньше от себя не слышала. — Никто никогда… Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так, как ты сейчас. Я даже не знала… не знала, что моё тело способно на такое. Я не знала, что ты мне так отчаянно нужен.
На меня накатывала волна наслаждения, огромная и неотвратимая, как тень от цунами. Я вот-вот должна была утонуть в этом океане. — Пожалуйста, — умоляю я, не в силах остановить этот поток слов. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, дай мне кончить, сэр.
Последнее слово срывается с моих губ само собой, прорываясь из глубин памяти. Оно было из той ночи. Из того гостиничного номера. Словно я снова стала той девушкой, которая позволяет обращаться с собой как с вещью, которая находит своё место лишь в подчинении. Так же можно сказать и о людях, облечённых властью, о профессорах. Я могла бы спастись, могла бы вырваться, если бы он не засунул эти два пальца обратно в меня, найдя ту самую точку, от которой моя голова запрокидывается назад, а рот открывается в беззвучном, долгом крике. Он впивается зубами в плоть моей ягодицы, в то же самое место, которое всё ещё горело от его пощёчины. И от этого острого, сладкого намёка на боль я проваливаюсь в бездну оргазма, который кажется бесконечным.
— Профессор Стратфорд! — кричу я, испытывая снова и снова эти почти невыносимые спазмы наслаждения. Мне нужно, чтобы это прекратилось, но в то же время я отчаянно хочу, чтобы это длилось вечно. — Пожалуйста. Уилл.
Волны удовольствия накатывали одна за другой, казалось, целую вечность. Я могла бы лежать на этом столе часами, днями, полностью опустошённая и счастливая. Он осторожно, почти нежно переворачивает меня на спину, и я лежу, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Его руки гладят моё тело — интимно, но уже не сексуально, а успокаивающе, ласково. Когда я наконец открываю глаза, в паутине моих ресниц поблёскивают блёстки, а маска съехала набок, почти обнажив лицо.
— О Боже, — шепчу я, когда до меня наконец доходит весь ужас и сюрреалистичность ситуации: я лежу полностью голая посреди университетской аудитории. И тут же я понимаю, что у него всё ещё стоит. Оргазма у него не было. — Тебе нужно… что-нибудь. Я должна… как-то…
— Ты была так хороша, — бормочет он, проводя ладонью долгим, плавным движением от основания моей шеи через ложбинку между грудей к самому пупку. — Ты была такой послушной, такой отзывчивой девочкой.
Даже будучи измученной и полностью удовлетворённой, моя киска судорожно сжималась от его слов, от этого тона.
— Профессор…
— Всё в порядке, дорогая. Я знаю, что тебе было нужно. Я всегда знаю.
Конечно, он знал. В этом заключалась его тёмная, непостижимая магия. Меня возбуждала идея публичного секса на маскараде, но в то же время я смертельно боялась быть увиденной. Я чувствовала себя чужой, обособленной, но, возможно, мне как раз и нужна была эта самая обособленность, эта иллюзия уединения среди толпы. Он знал это, так же как инстинктивно понимал, что мне необходима эта ложная анонимность. В конце концов, маски — это всего лишь притворство. Способ притворяться вместе с сотней воображаемых людей на трибунах. Игра, в которую мы играем, чтобы скрыть тот непреложный факт, что нам не следует быть вместе. Что мы оба знаем — это приведёт к трагедии. Что мужчина, который сейчас нежно поднимает меня, как куклу, и натягивает платье обратно на моё онемевшее тело, никогда не станет моим по-настоящему. Я не создана для него. Я не создана ни для чего путного в этом мире.
И с этой горькой мыслью я резко отстраняюсь от него, спрыгивая со стола на дрожащие ноги.
— Энн, — говорит он, и в его голосе впервые звучит тревога. — Ты расстроена. Подожди, давай поговорим.
— Чего ждать? — выпаливаю я, и паника острыми когтями впивается мне в горло. Или, может быть, это была истерика. Я отталкиваю его протянутую руку. — Ты мой профессор. Что ты, чёрт возьми, вообще делаешь на этом маскараде? Ты не имеешь права здесь быть!
Он тяжело вздыхает, и этот звук полон усталости и какой-то старой, застарелой боли. — Всё это… намного сложнее, чем тебе кажется.
— Позволь мне прояснить ситуацию раз и навсегда, — говорю я, и мой голос звенит от нервного напряжения. — То, что произошло между нами сейчас, — это всего лишь игра двух незнакомцев в масках. Больше ничего.
— Ты прекрасно знала, кто я, дорогая, с самого начала, — типо говорит он, и его нежность ранит меня сильнее любой грубости.
Я издаю нервный, срывающийся смешок. — Я много чего знаю. Например, знаю, что тебе не стоит быть со мной. И что я не могу позволить себе быть с тобой. Я знаю это прекрасно, но почему-то всё равно оказываюсь здесь, голая, мокрая и невероятно, чертовски глупая. Глупая, хотя и знаю, что так нельзя, что это кончится плохо.
Я резко разворачиваюсь и бегу обратно по длинному, тёмному коридору, наполовину надеясь, что он бросится за мной, наполовину страшась этого. Но я добираюсь до маскарада, и никто не пытается меня остановить. Я прохожу мимо комнаты для секса, ничего не видя, мои глаза застилает пелена не пролитых, жгучих слёз. Я не даю им пролиться. Я нахожу Дейзи в игорной комнате, где она стоит рядом с Тайлером. Она звонко смеётся, а все за зелёным столом аплодируют ей. Очевидно, она только что сорвала большой банк. Ей следовало бы остаться здесь, продолжать веселиться, забыть обо всём. Но уже слишком поздно. Она замечает меня. Она мгновенно хватает меня за плечи, её лицо становится серьёзным и встревоженным.