Я побрела обратно в дом, и моё лицо казалось онемевшим, чужим.
Мать всё ещё всхлипывала. — Он взял? — спросила она, и в её голосе была надежда.
— Пошёл он, — прорычал отец из спальни. — Он не имел права.
Я медленно покачала головой. Во рту было сухо, как в пустыне. — Он… нет. Он не взял грузовик.
— Что? — слёзы матери почти мгновенно высохли. Всегда ли она умела так быстро переключаться? Всегда ли я была настолько слепа? Я отдавала им столько денег, даже когда сама ходила в секонд-хенд и с трудом находила средства на учебники. — Почему нет?
— Я дала ему деньги, — сказала я без эмоций.
Отец прищурился, выходя из спальни. — Сколько?
— Все. Четыре тысячи.
— Откуда у тебя, чёрт возьми, такие деньги? — в его голосе прозвучало не благодарность, а обвинение и подозрение.
Я уже знала, что извинений за пощёчину, которая до сих пор горела на моей щеке, как клеймо, не будет. Такое чувство, будто я впервые по-настоящему проснулась и вижу их без привычной пелены детской любви и страха. Как будто всю жизнь я жила в своём маленьком, замкнутом культе, состоящем всего из трёх человек.
Я повернулась к матери, глядя ей прямо в глаза. — Я привезла эти деньги, чтобы заплатить за твои лекарства. За химиотерапию.
Она отмахнулась, и её жест был таким легкомысленным, таким небрежным. — О, это может подождать. Не такая уж срочность.
— Может? — повторила я, и в моём голосе зазвучала сталь.
— Конечно, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, неуверенной. Её глаза бегали.
Я услышала в памяти голоса Брэндона и Карлайл, которые говорили, что я выгляжу по-другому. Теперь я чувствовала себя по-другому. Это была не просто потеря девственности. Это была зрелость. Жестокая, кровавая зрелость. Это было знание. И, чёрт возьми, как же оно ранило. — Скажи мне правду, мама. У тебя действительно рак?
На её лице появилось ожидаемое выражение: возмущение и глубоко раненое достоинство. Если бы я не наблюдала так пристально, то не заметила бы крошечной, мгновенной вспышки паники и вины в её глазах, прежде чем она натянула маску.
— Как ты смеешь спрашивать меня об этом, Энн Элизабет Хилл? После всего, что я пережила!
Каждое мгновение последних полутора лет стало прокручиваться передо мной в быстрой, безжалостной последовательности. То, как она всегда настаивала, чтобы я не сопровождала её к врачу. «Я не хочу, чтобы ты видела меня такой, не хочу тебя расстраивать». Тебе поставили диагноз в самом начале моего первого курса. Ты так разозлилась, что я подала документы в Тэнглвуд, не посоветовавшись, и приняла стипендию. Так это и было причиной? Весь этот спектакль?
Слёзы текли по её бледным, внезапно осунувшимся щекам. — Энн, пожалуйста, не надо так.
— Каждую неделю я получала от тебя душераздирающие сообщения о твоём состоянии. Чувство вины отравляло мне каждый день учёбы, потому что я знала, что нужна тебе дома. А что насчёт того раза, когда я спросила название твоего лекарства? Я погуглила его. Оно категорически несовместимо с химиотерапией. Ты сказала, что оговорилась, перепутала название. Но это была неправда, да?
— Как ты СМЕЕШЬ! — Отец надвинулся на меня, его кулаки были сжаты, а лицо искажено яростью.
Моё сердце забилось тревожно и гулко. Он бил меня и раньше. Но сейчас всё было иначе. Гораздо серьёзнее. Опаснее.
И в этот момент меня осенила парадоксальная мысль. С профессором Стратфордом, даже когда он был для меня незнакомцем, даже когда мы были наедине в гостиничном номере, я никогда не чувствовала такого леденящего душу страха. Мир пугает нас рассказами об опасных незнакомцах. Но я теперь точно знала — самое настоящее чудовище в моей жизни жило не на окраине города. Оно жило здесь, в этом доме. И всё это время притворялось моей семьёй.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Самая замечательная фантазия
К тому времени, как я добралась обратно до кампуса, я пребывала в состоянии блаженного, оглушающего оцепенения. Серое, низкое небо идеально соответствовало моему настроению и угрожало холодным осенним дождём. Ветер яростно шумел в оголённых кронах деревьев, срывая последние жёлтые листья и беспорядочно разбрасывая их по мокрым тротуарам.
Дейзи полулежала на своей кровати, на коленях у неё был раскрыт толстый, пугающий учебник по инженерной механике. — Добро пожаловать обратно в мир живых, — сказала она, не поднимая глаз от страниц, усыпанных формулами.
— Какие планы на вечер? — спросила я, сбрасывая сумку на пол.
Она наконец посмотрела на меня, и на её лице мгновенно отразилось удивление, смешанное с тревогой. — Что ты имеешь в виду?
— Бал-маскарад. Вечеринка братства. Какая-нибудь опасная, дурацкая выходка вроде кражи знаменитого школьного артефакта. Что мы будем делать сегодня, чтобы не думать?
Моя соседка и лучшая подруга медленно села, отложив книгу. — Энни. Что случилось?
— Ничего. Абсолютно ничего не случилось, — ответила я, и мой голос прозвучал неестественно резко.
Она медленно, сочувственно покачала головой. — Давай не будем так. Рассказывай.
Во мне поднялась волна горя, но оно, как это часто бывало, моментально превратилось в колючий, беспричинный гнев. — Да ничего, ясно? У меня совершенно нормальная, скучная, глупая жизнь, на которую не стоит жаловаться. Я не какая-нибудь несчастная девушка, выросшая в тоталитарной секте, которую собираются выдать замуж за собственного дядю и заставить рожать кучу детей от кровосмесительного брака!
Она вздрогнула, словно от пощёчины. — Точно. Конечно.
О, боже. Что я наделала. — Мне так жалко. Я не это имела в виду. Я просто...
Её голубые, обычно такие ясные глаза затуманились. Она отстранилась, и кто мог винить её за эту защитную реакцию? — Не переживай. Это всего лишь правда. Моя правда.
— Просто ударь меня в ответ. Пощекочи до слёз. Дёрни за волосы. Я это заслужила.
— Это уже слишком, — сказала она, кривя свои накрашенные розовой помадой губы. — Не то чтобы я жаловалась на разнообразие, но, может, для начала ты просто скажешь мне, что случилось? По-настоящему.
— Я просто… Я не могу это переварить. Не могу выговорить. Прости, что сорвалась на тебе. Это непростительно.
Она вздохнула и потянулась за телефоном. — Ладно. Кажется, сегодня есть пара разных вечеринок. Одна в женском клубе «Тета», но там мы можем нарваться на Брэндона. Другая — за пределами кампуса, в каком-то лофте. Но сегодня воскресенье. Не уверена, как нам проскользнуть мимо нашего драконоподобного куратора Лорелей. Может, подождём, пока она закончит вечерний обход?
— Нет, я веду себя как идиотка. Ты же в пижаме.
— Во-первых, не надо делать вид, будто я не могу привести себя в божеский вид за две минуты.
— Да, но...
— Или будто я не смогу сделать пижамный стиль новым модным трендом на кампусных тусовках.
Я приподняла бровь, и на моём лице впервые за день появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Сомневаюсь.
— Это называется «щегольство небрежностью», и у меня его в избытке, дорогая.
Моё сердце на мгновение смягчилось. Я была благодарна ей за эту готовность простить, за попытку вернуть всё в нормальное русло. — Да, это про тебя.
— Так на чём остановимся?
Я хотела отвлечься. Отчаянно хотела ещё одну вечеринку-маскарад, чтобы забыть обо всём — о доме, о лжи, о предательстве. Ещё одну ночь анонимного, бессмысленного секса с профессором в маске, который стирал бы реальность. Вот только тот секс был далеко не бессмысленным. А та вечеринка только затянула меня в ещё более опасные сети. — Давай… Давай просто останемся сегодня дома. Пожалуйста. Посмотрим что-нибудь глупое.