На полу лежали загадочные гайки и сочленения.
– -А!-презрительно сказал профессор.-Топорная работа! Вы что – не знаете, как у нас всё делается? Навертели лишнего, мастера!
– -А вдруг хозяева обидятся?-опасливо возразил Сева.
– -Бросьте! Смотрите!-профессор на удивление ловко повернул красную рукоятку крана.
После этого жеста несколько секунд сохранялся полный штиль. Потом труба заныла, а один из соединительных шлангов мелко задрожал.
В этот момент в отсек вошел работяга с непропеченным лицом. Сначала его взгляд уперся в детали на полу, а потом, выпучив глаза, он окинул всю панораму и дико закричал:
– -Ты что, пингвин, с ума сбалдел?
– -На века!-гордо сказал профессор и постучал гаечным ключом по ближайшей муфте.
Послышалось что-то вроде "тр-р-р" – и в тон профессорской браваде с веселым свистом и шипением в лицо вошедшему грянула струя воды, разбиваясь об него в мелкий бисер.
Сева схватил одной рукой профессора, другой – всхлипнувший ящик с инструментами и, роняя какие-то железки, бросился прочь.
К счастью, головокружение от успехов у Потапова быстро прошло, и скоро он уже сам бойко бежал вслед за Севой, удаляясь от страшных криков позади.
22.
Когда утром следующего дня часов около восьми капризное московское солнце презрительно глянуло из-за облаков на жителей великого города, то в известном нам доме оно могло наблюдать следующую картину:
В кресле под псевдокитайским торшером, бессильно уронив голову на грудь, полулежал профессор Потапов. Сева Чикильдеев нижней половиной тела опирался на стул, а верхней частью лежал на круглом профессорском столе.
Ветер, залетающий время от времени в приоткрытое окно, понемногу сбрасывал бумажные клочки на пол. Их назойливое шуршание в конце концов привело к тому, что севины веки дрогнули и приоткрылись. Увидев то, что находилось у него перед глазами, Чикильдеев сморщился как от сильной боли и с тоской произнес:
– -Подумать только, из-за этого мусора мы рисковали жизнью!
Для тех, кто менее догадлив, скороговоркой поясню, что, вернувшись с прогулки под землю, Сева с профессором всю ночь с лихорадочным энтузиазмом исследовали добычу, захваченную в тазу у прораба Фуфаева, пытаясь из уцелевших закорючек и буковок вытянуть ниточку, ведущую к либерее. Они задремали под утро, сломленные горькой догадкой, что последняя надежда потеряна.
Сева поднял нетвердо держащуюся на шее голову, взял со стола ближайший листок с загнувшимся краем и с ненавистью прочитал:
– -"Фрагмент номер 16". Уцелевший текст: "арти… зов… кв.м. … нх… 7 авг…". И что это могло бы означать, маэстро?
Севин вопрос был обращен либо к самому себе, либо к Потапову, поскольку других маэстро в комнате не было.
Профессор пошевелился и, продолжая ночной марафон, тусклым голосом послушно проговорил из забытья:
– -"Нх" – редкое сочетание в русском языке. В данном случае возможно является частью слова "фенхель" – разновидность укропа – или “оксиринх” – нильский окунь.
– -Прекрасно!-восхитился Чикильдеев.-Какая находка! А главное: сколько света сразу в наш темный подвал!
Он засмеялся оперным смехом.
– -Всё! Слава Богу, конец наваждению! Фараоны! Аристотели! Каллимахи-Мономахи!
От всего этого шума профессор окончательно проснулся, открыл глаза и в бессильном изумлении смотрел, как Чикильдеев подбрасывает в воздух обгорелые бумажки, совсем недавно бывшие такими ценными, что их хранили в специальной коробке из под печенья Danish Windmill.
– -Не понимаю, чему вы радуетесь,-горько произнес он наконец.
– -Чему я радуюсь! Чему я радуюсь! Тому, что эти вот бумажки больше не командуют моей жизнью!-запел Сева на несуществующий мотив.
При этом, схватив полную горсть клочков, он размахивал ими перед лицом Потапова. Потом, подбросив их в воздух, напустился на другие.
– -И эти вот!.. И эти!..
Обессилевший после ночи интеллектуального мазохизма Потапов только морщился и щурился.
Внезапно выкрики прекратились. Сева задумчивым взглядом петуха, интересующегося навозной кучей, разглядывал что-то на столе, а потом уже совсем другой Чикильдеев сказал треснувшим голосом:
– -Интересное кино!..
Профессор с большим трудом оторвался от кресла, чтобы взглянуть на кино.
– -Как же мы раньше не заметили!-строго сказал ему Сева.-Смотрите: два клочка обгорели совершенно одинаково! Что это значит? А?
– -Лежали рядом,-предположил Потапов.
– -Нет, профессор! Это был один лист, сложенный вдвое! Бумажка-то – везде одного качества, так глаз и колет!
– -Я думал, вы что-то новое обнаружили,-разочарованно сказал Потапов.-Всё это мы уже разглядывали.
– -Разглядывали отдельно. А теперь соединим и посмотрим – не получится ли критическая масса?
– -Валяйте,-без особого энтузиазма сказал профессор.-Только смотрите, чтобы вас не прибило информационным взрывом.
– -Просто удивительно, что передовой ученый не возражает против эксперимента!-саркастически заметил Сева.-Итак, что мы имеем на первой половине?..-он посмотрел обгорелый бумажный серпик:
*******(изображение отсутствует)*******
затем – на нацарапанный карандашиком номер.-Фрагмент номер 20… Где итог наших напряженных раздумий? Где наши записи по номеру 20?
Профессор покосился на усеянный бумагой пол и не отказал себе в удовольствии пошутить:
– -Вы отправили их в архив.
После чего оба они опустились на четвереньки и долгое время ползали, обнюхивая каждый листок. Когда записи нашлись, Сева зачитал:
– -“Одно из предположений: линия с точкой обозначает станцию метро, а буквы "ая" являются последними в ее названии. В Москве имеется восемьдесят девять станций метро, оканчивающихся на "ая", в том числе восемь – в пределах Бульварного кольца и в Замоскворечье.”
– -Надо же! Сколько мы наанализировали этой ночью по поводу всего-навсего двух буковок!-приятно поразился Потапов.-А это что за костыль?-спросил он, показывая на загогулину в углу бумажки.
– -Об этом нам может быть скажет вторая половина,-сказал Сева и плавным жестом фокусника приложил второй кусок к первому.-Вот так было, пока не сгорело!
– -Пока не сгорело, тут было не в пример больше,-заметил профессор, у которого с формальной логикой всё было в порядке.-А сейчас ничего нет!
Действительно, на второй части можно было разобрать лишь вылезающую из-под обугленной каймы букву "Б", а сбоку виднелась густо заштрихованная фигура загадочной геометрии – и всё:
*******(изображение отсутствует)*******
Сева напряженно молчал. Потом он сказал бесцветным голосом:
– -Вам не кажется, что "ая" и "Б" привязаны к одной линии?
– -Кажется. Ну и что?
– -Это значит, что "Б", возможно – тоже станция метро,-сказал Сева, глядя на профессора круглыми глазами.
– -И что тогда?-занервничал тот.
– -Дайте карту города.
Профессор подал карту. Чикильдеев бережно положил снова ставшие драгоценными кусочки в самый центр листа.
– -Вот "Б" – предположим, что это "Библиотека имени Ленина" или “Боровицкая” – что, впрочем, одно и то же. Других на эту букву в пределах бульварного и даже Садового кольца нет. Значит – вот ваша "-ая" – "Кропоткинская". Теперь положим наши бумажки так, чтобы направление фуфаевского метро совпало с тем, что на карте…
Профессор увидел, что "костыль" оказался в совершенно вертикальном положении.
– -Это же… просто нижняя часть стрелы, которая показывает направление с юга на север!-внезапно догадался он.
– -Я это понял за минуту до вас,-заметил Сева.-Но вы всё-таки молодец.
– -А вот это, которое заштриховано? Что это может быть?
– -Давайте приложим и посмотрим.
Они снова приложили клочки к карте, и профессор, холодея, прошептал:
– -Это же… Кремль!
– -Кремль,-согласился Сева.
– -Интересно, а что было в середине, где сгорело?
– -А там, профессор, как раз было изображено, как пройти в вашу либерею.
На Потапова было больно смотреть.
– -Значит, всё-таки черторыйский след!-прошептал он.
– -Какой-какой?
– -По Гоголевскому бульвару когда-то протекал ручей, очень строптивый: Черторый – "черт рыл". Потом так назвали и весь район. Когда рушили храм Христа Спасителя, инженер Аполлос Иванов со своим товарищем проник в сеть подземных ходов и обследовал район между Волхонкой, Ленивкой и набережной. Между прочим, здесь в течение семи лет находилась слобода опричников.