– -Что вы делаете?-быстро заговорил профессор.-Перестаньте сейчас же! Может получиться неприятность!
– -До чего же пугливое ваше поколение, профессор! Так небось и кажется: откроем эту дверь – а за ней человек в форме НКВД!-насмешливо сказал Сева, продолжая пинать железо.-Лучше бы поискали, чем эту тварь поддеть!
Но тут произошло невероятное: железная створка подалась и стала медленно отворяться, из-за нее брызнул электрический свет, в котором нарисовалась фигура. У Севы, не говоря уже о профессоре, вмиг перехватило дыхание: перед ними стоял человек в фуражке с синим околышем, в скромно украшенной кубарями в петлицах гимнастерке, перехваченной портупеей и ремнем с пряжкой в форме вырезной звезды.
Пока потрясенные Сева и профессор пытались что-то понять, человек сказал голосом, пугающим полным отсутствием эмоций:
– -Прошу не шуметь и предъявить документы.
Чикильдеев и Потапов подчинились. Взяв протянутые корочки, человек, не глядя, убрал их в нагрудный карман.
– -Заходите и следуйте за мной,- властно приказал он и, повернувшись, пошел вглубь по коридору.
24.
Чикильдеев и Потапов, словно загипнотизированные, пошли вслед за спиной в болотном хэбэ; дверь позади закрылась, лязгнув металлом о металл.
Тускло освещенный коридор вскоре соединился с другим таким же. На стене висел телефон из черной пластмассы, рядом – приклеен пожелтевший плакатик. На нем женщина со страшными глазами приложила палец к губам над строгими буквами:
*******(изображение отсутствует)*******
Как человек, общавшийся с антиквариатом, Сева понял, что плакатик подлинный, не поддельная китчёвка, и, тихо запаниковав, на всякий случай с вызовом сказал:
– -Интересно, что тут за кино снимают?
Спина молчала, а профессор отозвался невнятным звуком, похожим на всхлип.
Наконец сквозь тамбур с тремя дверьми они вошли в просторную комнату, обитую дубовыми панелями. Посередине стоял окруженный стульями длинный стол, упирающийся крытой зеленым сукном столешницей в другой стол, поменьше, стоящий поперек и отягощенный атрибутами власти: настольной лампой с абажуром молочного стекла, двумя громоздкими телефонами с дисками и пожелтевшими клавишами и письменным прибором в виде царь-пушки. В углу скромно приютился маленький столик с допотопной пишущей машинкой. Все вещи были устрашающе подлинными.
– -Присаживайтесь,-предложил сопровождающий, столь же устрашающим жестом поправив ремень. Сева и профессор робко присели на покрытые белыми чехлами стулья примерно в середине длинного стола. Тот, кто их привел, предпочел стол с лампой, аккуратно положив фуражку с синим околышем возле царь-пушки.
Не спеша оглядев оцепеневших охотников за либереей, человек в форме НКВД, отставив ногу, полез в карман галифе и достал пачку Marlboro. Увидев знакомую примету из мира pepsi, Сева почувствовал непонятное облегчение. Но сердце тут же снова тревожно стукнуло, когда он увидел, как пальцы хозяина гимнастерки привычно выбили сигарету о глянцевую поверхность пачки.
– -Рассказывайте,-лаконично предложил загадочный человек, щелкая зажигалкой Ronson и закуривая.
– -Что?-придурковато спросил Сева.
– -Всё,-сказал человек в гимнастерке.
– -У вас же наши документы,- заметил Сева.
Человек посмотрел на него долгим взглядом и выпустил пелену табачного дыма из носа и рта.
– -Верно.
Он вынул из нагрудного кармана арбатские поделки и принялся их изучать.
– -Питухаев… Это кто из вас?
– -Я,-сказал Потапов.
Человек в форме посмотрел на него и скривил губы.
– -Что-то ты как-то одет… не так. В обществе всякий должен выглядеть так, как ему положено. Чтобы была полная ясность. Если ты, скажем, в женской шубе и перепоясан солдатским ремнем, то сразу ясно: бомж; если в кокошнике и майорских погонах, значит – из эстрады…
– -Попрошу называть меня на "вы"!-запетушился профессор.
Сева съежился, догадываясь по виденным кинофильмам и читанным книгам, какую козу им сейчас устроит энкаведешник. К его удивлению, тот вполне миролюбиво сказал:
– -Ну что ж, на "вы", так на "вы"… А вы, уважаемый, стало быть, Свищов?-обратился он к Севе, и тот согласился.- Что же, по всем приметам видно, что попались интеллигенты. Вашего брата как ни одень, всё равно уши торчат. (Сева при этих словах против воли тайком потрогал себя рукой за упомянутые части тела) Меня, кстати, можете называть Викентий Сергеевич… А вы, господин Питухаев,-снова сказал он Потапову,- чем-то смахиваете на писателя. Угадал?
– -Не совсем,-сказал профессор, явно польщенный.-Но близко.
– -Значит, тоже пишете что-то,-благодушно сказал Викентий Сергеевич.-Ну-ну. Трудное у вас дело. У меня был знакомый писатель. До перестройки ему говорили: "Это у вас слишком остро", а после: "Это у вас слишком сглажено". Спился, бедняга. Типичная российская судьба.
В этот момент в комнате приглушенно кукарекнул электронный петушок.
"У него пейджер!"-в смятении подумал Сева.
Лицо Викентия Сергеевича приобрело пугающе бессмысленное выражение. Он посмотрел на наручные часы (“Небось, Rolex”,-с уважительной неприязнью подумал Чикильдеев).
– -Мне пора.
– -Куда?-вырвалось у Севы.
Тот посмотрел на него серо-стальными, ничего не выражающими глазами.
– -Посидеть в холодке. Если каждые два часа не сидеть, начинается процесс разложения.
Чикильдееву на самом деле показалось, что кожа у Викентия Сергеевича вдруг стала сереть. Но профессор тут же возразил:
– -Такого не бывает!
– -Ишь, какой ты… вы умный,-глухим голосом сказал их новый знакомый.-Прямо не писатель, а профессор. Не зря очки нацепил.
Потапов побледнел и осекся. Севе тоже стало не по себе от проницательности живого трупа в форме НКВД.
Викентий Сергеевич поднялся, аккуратно надел фуражку, не забыв проверить ребром ладони положение козырька, и вышел. Сева с профессором услышали, как клацнул замок.
Очутившись в одиночестве, Чикильдеев и Потапов посмотрели друг на друга весьма озадаченно. На самом деле их состояние, конечно, уместней было бы описать каким-нибудь другим, гораздо более сильным словом.
– -Опять по уши в бетоне,-констатировал Чикильдеев.
– -Послушайте, откуда он взялся?-хриплым шепотом спросил Потапов.-Ведь НКВД упразднили в 1942 году!..
– -НКВД упразднили, а его оставили!-огрызнулся Сева.- Просто попался какой-то ненормальный. После будем разбираться. Сейчас давайте не разговоры говорить, а сматываться отсюда!
– -Он же дверь запер, вы слышали?-все тем же страшным голосом сказал Потапов. Увидев синий околыш, профессор явно поглупел.
– -Вот же еще двери, вы что – слепой?
– -Эти наверное ведут во внутренние помещения. А там тоже энкаведешники!-прошептал профессор.
– -Куда ведут, туда и побежим,-ответил Сева.
Подскочив к ближайшей из дверей, он ухватился за ручку. Послышался возмущенный звук, посыпалась мелкая строительная труха. Чикильдеев застыл, пораженный в самое сердце своих представлений об окружающем мире: за дверью была глухая стена! Сева бросился ко второй двери – та же картина.
– -Мы что, в четвертом измерении?-растерянно пошутил он.
– -Я предупреждал!-заявил профессор.-Я эти серые глаза сразу узнал! Когда дядю забирали, такие же глаза заходили.
Промахнувшись с дверями, Сева переключился на телефоны. Но трубки всех трех аппаратов молчали, в том числе самого большого, сколько Сева ни щелкал его клавишами.
– -Влипли,-констатировал он.-Мышеловка.
– -Кажется, сюда идут!-прошептал профессор.
Сева бросился к своему стулу и присел в расслабленной позе беспечно отдыхающего человека.
Щелкнул замок, и снова вошел Викентий Сергеевич. Но как он успел измениться за это короткое время! Сева и профессор не сразу поверили, что это всё тот же их новый знакомый. "Екарный бабай!"-чуть не вырвалось у Чикильдеева, и даже в обреченном взгляде профессора появился некоторый интерес к происходящему. Вместо болотного цвета формы, выдержанной в строгом дизайне НКВД, на Викентии Сергеевиче были: снежно-белая фуражка со звездой и перетянутая портупеей и ремнем такая же ослепительная гимнастерка с алыми “ушами” на воротнике, каждое “ухо” – с большой жестяной золотой звездой; еще одна звезда нашита на рукаве над красно-желтым зигзагом. Но самой потрясающей деталью были широчайшие малиновые галифе, развевающиеся над щегольскими сапогами, в которых отражались электрические лампы. Сделав этими сапогами несколько смачных шагов по бетонному полу, Викентий Сергеевич остановился возле веера из раскрошенной штукатурки и поднял одну бровь.