Даже спустя несколько часов, прошедших с того момента, как она оказалась в этой, пропахшей смертью комнате, Лана не могла поверить, что всё сказанное этим стариком правда. Его несчастливое детство, война, возвращение домой. И всё же она с первых его слов, с самого начала, как только Вальтман признался, кто он, осознала, что всё совсем не так, как она предполагала. То, что произошло в далёком 1946-ом году, было намного страшнее.
И вот она, сидя в углу, скрытая мраком от двух собеседников, слушала хриплый голос рассказчика и понимала, что угодила в собственную ловушку. Она сделала свой выбор и сейчас уже поздно что-то менять.
— И что вы сделали Виктор? — спросил мужской голос.
Ответ заставил её похолодеть.
— Я лишил его самого главного, чего только может лишиться человек! — отозвался старик. — Я забрал его жизнь!
Она дала слово, до того, как пришло осознание того, что умирающий, вовсе не является таковым. Он не Александр! Он Виктор, младший брат того, с кем, как она думала, заключила соглашение. Лана, наконец, поняла, что произошло в тот злополучный январский день. Поняла и ужаснулась своей смелости. Как ей вообще хватило мозгов на то, чтобы шантажировать этого человека? Насколько она была слепа, чтобы не понять этого раньше? Это же хладнокровный убийца!
И словно в подтверждение её слов, старик продолжил:
— Размозжил ему череп, валявшимся тут же на земле камнем. Бил и бил, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво, а мои руки не окрасились в багровый цвет. Пока я не стал единственным обладателем дома Вальтманов, земли Вальтманов, лица Вальтманов! Это я должен был владеть всем! Я один. Хватит ему уже того, что он четверть века пользовался тем, что отобрал у меня. Отныне я единственный, кто имел всё! — он тяжело дышал, глаза его горели адским пламенем, высвобождая из его нутра истинную сущность.
— Вы получили всё, но лишились собственного имени, — подытожил, сидящий напротив молодой мужчина.
— Не велика потеря. Я был не против, лишить его и этого. Отобрать имя! И ни разу за всю жизнь не пожалел о своём поступке.
«Неужели это тот же человек, что столько лет помогал людям? Что принёс цветы на могилу Агаты в день похорон? — думала Лана. — Неужели всё это было лишь ширмой, притворством?»
А старик всё продолжал:
— Я избавился от тела. Его останки так до сих пор и хранятся в заваленной камнями штольне. Сомневаюсь, что их когда-нибудь отыщут.
— А его жена Мэри? Вы и её убили? — спросил гость.
— Нет. Эту смерть вы на меня не повесите. Это был не я. Хотя и знаю, кто повинен.
— Так значит, жена вашего брата всё же мертва?
— Уже семьдесят лет как... Неужели вы, как и те болваны из полиции, поверили в то, что она могла сбежать?
— И вы молчали столько лет? Почему? Ведь и вас подозревали, точнее Александра? — То время многих сделала чудовищами. Я стал играть новую роль. Выбрался из шахты и заявил о пропаже жены. Был безутешен. Полиция что-то пыталась разнюхать, но в те времена единственное, что можно было найти в этих стенах — это гуляющий ветер. Единственное опасное для моего разоблачения место — это шахта, но там даже не потрудились проверить, руки замарать боялись. В те дни многие желали встречи со мной, вернее с братом. Хотели выразить соболезнования. Но я никого не желал видеть. И это сработало. А со временем меня, наконец, оставили в покое. Никто даже предположить не мог, что Алекс теперь вовсе не Алекс. Я слишком хорошо знал своего брата. Единственным человеком способным меня уличить в подлоге была его жена, но к тому времени она уже была мертва. Спектакль удался! Я так вжился в роль, что стал забывать, кто я есть на самом деле. Я даже и представить не мог, что существует проклятая записка брата.
На один вопрос Лана всё же получила ответ. Почему Александр Вальтман не назвал свой благотворительный фонд в честь своей жены Мэри. Для этого Вальтмана она была никем. Абсолютно чужим человеком.
— Ну что, как я вам?
— Что вы хотите от меня услышать? — спросил гость.
— Заслуживаю я искупления?
— А по-вашему вы заслуживаете?
Старик лишь пожал плечами, словно говоря, что ему наплевать.
— После я жил ещё несколько лет в страхе разоблачения, но пронесло. А потом пришёл новый страх, не сразу, нет! Через годы. И я понял, что место мне уже уготовано — в аду. Всё это для меня тёмный лес: грехи, молитвы, покаяние. Считаете это лицемерие, стремиться к прощению?
— Все мы грешны, — услышал он в ответ.