— Виктор, познакомьтесь с моим воскресшим, единокровным братом Николасом.
Реакция у мужчин была разная: один вздрогнул, резко обернувшись на её голос, другой лишь бросил на неё удивлённый взгляд. Она поднялась с осточертевшего кресла. Несколько часов проведённых в одной позе не прошли даром, поясница болела.
— Значит, вы его всё же нашли? Своего брата?
— Или он меня.
— Что ты здесь делаешь? — вопрос предназначался Лане. Она видела недовольство на лице молодого мужчины. — Мы же договорились действовать сообща!
— Мне не спалось, — пожала она плечами, выходя на свет.
— Так это ты рассказала про записку? — он, наконец, начал понимать происходящее.
— Да.
Лана подумала, что у неё ещё будет время рассказать брату о поездке с Новаком и о страшной находке в том жутком подвале. Понимала, насколько неоднозначной может быть реакция человека, чудом избежавшего такую же участь.
— А что я здесь делаю? — грубо спросил он, поднимаясь со стула.
Старик не дал ей ответить.
— Вас вроде позвали грехи мне отпустить, а? Вот и занимайтесь своим делом, — и, повернувшись к Лане, полюбопытствовал. — Как вам моё эссе? Заслуживает одобрения? К чёрту всё! — и ткнув в её сторону пальцем, Вальтман напомнил. — Я выполню свою часть договора, от вас же, жду взаимности.
— Я слова не нарушу. Но мне нужны гарантии.
— Идёт! А теперь проваливайте, — махнул он на них рукой. — Мне надо передохнуть.
Но Лана не собиралась уходить, пока не узнает всё до конца.
— Ну, нет! Вы ещё не всё нам рассказали. Кто виновен в смерти Мэри?
Старик долго смотрел на неё, словно прикидывая что-то.
— Вы очень похожи на Яна. Такая же: не любящая полутонов и полуправд.
И она, пожалуй, впервые за часы, проведённые в этой комнате, услышала боль в голосе старика.
— В ту ночь ваша бабка была здесь.
— Она к вам приходила? — ошеломлённо произнесла Лана, замирая у изножья кровати.
— Да. Точнее не ко мне... — Вальтман снова поднёс маску к лицу, делая жадный вдох, так, что его следующего слова было не разобрать. Через пару секунд он продолжил. — Она оставила короткую записку. И всё сразу встало на свои места. А я-то терялся в догадках, куда подевалась жена брата!
Она слушала затаив дыхание.
— В ту самую ночь, когда я разделался с Алексом, его жена отправилась за помощью. У неё отошли воды. Добраться до города в одиночку она не могла, а вокруг на несколько километров ни одной живой души, кроме вашей бабушки-сироты. Когда я её впервые увидел, не поверил своим глазам: маленькая, словно ребёнок, кожа да кости. Как она вообще со всем этим справилась?
— И что случилось дальше? — торопила его Лана.
— Жена брата родила мальчика, в вашем доме, но ей требовалась помощь. Мне, ясное дело, показываться на глаза было не с руки, и в помощь я отправил Зиму.
— Того немого поляка? — поморщившись спросила Лана, от одного только упоминания этой фамилии становилось дурно.
— Да. Позже он мне, можно сказать на пальцах пересказал, что там творилось. К тому моменту, когда они там появились, жена брата уже истекла кровью и не дышала.
Лана вдруг вспомнила строки, написанные Агатой в те дни. О ком та писала? О ком была её печаль?
«Он мёртв! Но я мертва уже давно. Это мне наказание за что-то! Я не достойна! Я до сих пор ночами лежу без сна, вспоминая его прикосновения, запах, и тело моё отзывается дрожью. Теперь ночные кошмары стали моими спутниками навечно…»
А тот старый, порванный снимок женщины? Лана могла дать здоровую руку на отсечение, что на нём была Мэри на одной половине и Александр Вальтман на другой. И то единственное слово, что повторялось вновь и вновь на тех страницах: «Кара». Так за что же упрекала себя Агата? Может за то, что позволила себе полюбить чужого мужа?
— В общем — продолжал старик. — Зима пригрозил вашей бабке, что если та раскроет рот, он вернётся. А после забрал младенца и его мёртвую мать. Должно быть, именно тогда этот старый дурак нашёл записку в кармане женщины. Я был чертовски зол, что мальчишка остался жив, просто в бешенстве, но убить его, рука у меня не поднялась. Невинное существо.
— Нет! — прошептала Лана, отказываясь принимать то, к чему клонит старик.
— Да, — горько бросил Вальтман. — Зима забрал его к себе. Была надежда на то, что он не выживет, но годы шли. Единственное, что я мог сделать в тот момент, это заставить поляка поклясться, что ребёнок никогда не узнает о тайне своего рождения и чья кровь течёт в его венах. И я верил все эти годы, что я в безопасности.