В очередной раз, очнувшись от своих мыслей, он увидел, что снег прекратился, и ветер перестал швырять комья белых хлопьев в грязное окно. Часы на стене показывали полночь. Самое время сделать перерыв, перестать думать, забыться на время, до следующего раза, когда он возьмёт стакан и нальёт прозрачную жидкость. Но сейчас сил больше не было. Алкоголь сделал своё дело — разум помутился, выдавливая из памяти все связные мысли. Он больше не способен думать. Всё вытеснила тошнота, подступающая к горлу желчным комом, да дрожь в руках.
Снаружи послышался слабый, хриплый лай. Его четвероногий сторож нагулялся и готов был сменить свежую, морозную ночь на тепло старого, провонявшего перегаром дома. Не с первого раза ему удалось подняться с продавленного дивана. Пружины в унисон издали протяжный скрип, вздохнув с облегчением, словно были рады освободиться от его тяжёлой туши. Ноги плохо слушались, колени давно болели, и хозяин, задев коленом небольшой столик, опрокинул опорожнённую бутылку и та, крутанувшись пару раз, застыла на самом краю, выливая остатки содержимого на прохудившийся ковёр. Лай продолжался, становясь всё настойчивей.
— Иду, чёрт бы тебя побрал! — прокричал старик.
Нетвёрдой походкой, цепляясь за дверной косяк, он медленно подошёл к входной двери и распахнул её. Вместе с холодом в дом поникла и тёмная тень псины. Дратхаар тут же радостно запутался в нетвёрдых ногах своего старого хозяина, выказывая тому всю свою привязанность. Суке было почти девятнадцать лет — совсем старушка, по собачьим меркам. Да и выглядела она именно так: высокая, костлявая. Она тяжело волочила тощие лапы. Кофейно-пегая с проседью шерсть была жёсткая на ощупь, словно проволока. Подслеповатые глаза терялись за пушистыми, седыми бровями. Старик уже и забыл что, когда-то она отличалась огромной выносливостью, загоняя дичь. Эта сука уже давно перестала ходить на охоту. Он помнил и единственного выжившего щенка, слишком крупного для своей матери и кабеля, которого он тут же пристрелил. Но от щенка так и не избавился — рука не поднялась. Сколько же лет прошло с тех пор? Они многое пережили вместе. И всё же она оставалась частью семьи. Она, как и хозяин, доживала свой век изгоем без своего потомства.
Свежий воздух, проникая в дом, перемешивался с затхлым духом перегара и несвежего белья. Небо было ясным, ярко светила луна, освещая лес каким-то нереальным, серебряным светом. Он с силой втянул его носом. Самый раз для прогулки. Ему необходимо прочистить мозги, хоть на время ни о чём не думать, не терзаться...
— Нагулялась, старушка? — его ладонь потрепала загривок, за что тут же была вознаграждена. Влажный, шершавый язык прошёлся по морщинистой коже. Он накинул куртку на меху, вытирая об неё мокрую руку, сунул ноги в отороченные мехом сапоги, проверил карманы. Шапка, тёплые вязаные перчатки — всё подарок дочери.
Дочь! Его крошка уже давно выросла и стала женщиной. Он помнил её последние слова перед уходом, видел обречённость в её глазах, но ему было плевать. Он хотел, чтобы она ушла, оставила его один на один со своим горем. И добился своего. Она отказалась от него, не хотела больше наблюдать, как родной отец медленно превращается в алкоголика. Она не смогла до него достучаться, он не слышал её доводы, находясь в пьяном угаре и раз, за разом отмахиваясь от её помощи. Иногда был груб, а после чаще всего ничего не помнил.
И вот он остался совершенно один в доме отца. Доме, построенном незадолго до его рождения, который казалось, вот-вот рухнет, но для пьяницы не имело значение ничего вокруг, лишь бы была бутылка под рукой.
Он с трудом мог сфокусировать взгляд на чём-то конкретном, картинка разъезжалась: деревья, словно исполняли какой-то языческий танец, луна в чёрном небе вторила им. Едва успев наклониться, его начало рвать. Спазмы один за другим душили его, словно кто-то с силой сдавливал горло тисками. Словно организм стремились выблевать отравленные алкоголем внутренности. Желчь обожгла рот, руки затряслись сильнее, а на подслеповатых глазах выступили слёзы.
Он вытер ладонью рот и огляделся, словно кто-то, в этом богом забытом месте, мог заметить его конфуз. Натянул перчатки, шапку и медленно побрёл вперёд. И с каждым следующим шагом, он чувствовал себя спокойнее, словно лес помогал убежать от угрызений совести, терзавших его вот уже шестнадцать месяцев кряду, от укоризненного взгляда мёртвой жены преследующего его во сне. Мол, как ты можешь радоваться тому, что твой единственный сын мёртв? Ему было плевать. Он нёс это бремя почти тридцать лет и теперь был почти свободен.