— Но вы выжили?
— Точно. Меня нашли, притащили обратно в землянку, набитую кровавыми сокровищами и выходили.
— Поляк?
— Неужели так всё предсказуемо?
— Логично. Только он знал, где вас искать.
— Да, это он меня нашёл. И если бы я продолжал лежать в яме, где он меня оставил, не пришлось бы тратить столько драгоценных минут. Как позже я узнал, он был в курсе того, что собирается сделать Марк и, когда заметил, что я всё ещё дышу, он лишь присыпал меня землёй и убрался прочь. Друг был спокоен, ведь до меня были и другие. Только вот меня стоило добить! — злобная усмешка исказила лицо Виктора Вальтмана. — Но он либо решил, что я уже и так мёртв, либо, что за него доделают его работу дикие звери. В общем, я выжил и получил в своё распоряжение няньку, которая настолько сильно боялась своего хозяина, что готова была на что угодно, лишь бы избавиться от него.
— Я не понимаю. Почему же он сам с ним не разобрался?
— Бывают такие люди. Они сильны физически, но в них нет решимости. Как жена, терпящая из года в год побои жестокого мужа или ребёнок, ставший взрослым, продолжает испытывать благоговейный страх перед отцом-тираном. Они могут ответить, но по привычке боятся. Зима был из таких, — старик сделал ударение на первый слог. — К тому же имея не дюжую силу, был не образован и глуп.
— Зима? — переспросил гость, казалось, он был крайне удивлён.
— Да, он сам себя так называл. Зима. Теперь я был ему обязан жизнью, и расплатой должно было стать избавление от нашего общего друга. Я провалялся в горячке больше недели. Поляк приезжал ежедневно, привозил еду и бинты для перевязки. Постепенно я пошёл на поправку. От Зимы я узнал, что готовится новое дело. Какой-то лекарь с семьёй хочет пересечь границу.
— Неужели у этих людей не возникало никаких подозрений?
— Вы наивны, — проворчал старик. — Это вам не мир с интернетом и беспроводными телефонами, будь они неладны. Тогда, если и всплыло бы что-то, то только после войны, и то вряд ли... В общем, они появились около полуночи. Дожидаться пока Марк прикончит очередных жертв, я не стал, напал, как и он — со спины, как только он вылез из грузовика. Перерезал ему горло так же, как он делал это раньше со своими жертвами. Было чертовски забавно наблюдать, как его глаза сначала наполняются удивлением от встречи со мной, ведь я уже неделю должен кормить червей. Затем яростью от предательства и наконец, понимание скорой смерти. Это было самое приятное! Никогда не забуду этот взгляд — взгляд обречённости и страха.
— Вы испытали удовлетворение от того, что лишили жизни человека?
— Это он-то, по-вашему, человек? — скривился Виктор Вальтман. — Бросьте, никогда в своей жизни я не знал чудовища столь бесчеловечного и алчного.
— А вы не такой разве? — спросил гость, обводя взглядом комнату со старинной мебелью и бесценными томами книг. — Скажите, а среди этих книг и тех картин, что я видел на стенах в холле, есть те, что были отняты у тех евреев?
— Я не такой идиот, чтобы вывалить на свет божий свои прегрешения.
— Значит всё, что вы сейчас имеете, это раньше принадлежало тем людям?
— Точно. Скажу вам больше — я более шестидесяти лет живу на эти средства, и если бы у меня были дети и внуки, то и они бы наслаждались всеми этими благами.
— А у вас их нет?
— У меня нет детей, и никогда не было. И я никогда не был женат в отличие от моего брата. Я ни разу не познал женского тела после войны... Я просто не смог вернуться к той лёгкости, которая была мне свойственны в молодые годы, когда я был до крайности неразборчив в связях.
— Почему? Неужели так и не смогли избавиться от чувств к убитому вами другу?
— Не смог простить ему той боли, что он заставил меня испытать, того жгучего чувства предательства, что до сих пор разъедает меня изнутри.
— Люди часто страдают от противоречивых эмоций. Возможно, это делает их только сильнее.
— Не говорите чепухи, молодой человек! Эта чёртово чувство порождает в нас всё самое гнилое. Ненависть и злобу, что приводит к убийству, воровству и предательству. Могу и дальше перечислять всё то, на что способен был тот Виктор Вальтман!
— Но я знаю и другую вашу сторону. Так какой вы на самом деле?
Старик долго думал, словно воскрешая в памяти то, что способно было дать ответ.
— Я всегда хотел быть похожим на брата. Стремился хоть ненадолго почувствовать, каково это, когда родители смотрят на тебя с любовью. С гордостью! Но для меня это были лишь мечты, фантазии, которым я давал волю, лишь оставаясь наедине с самим собой в тех школах интернатах или на чёртовых курортах, куда таскали нас родители. Но хуже всего становилось дома.