— И всё же вы злитесь на своих родителей. Вы их ненавидите, — подвёл итог гость.
— К дьяволу их... На чём я остановился?
— Вы убили Марка.
— Да, перерезал ему глотку и наблюдал, как кровь просачивалась сквозь его пальцы, зажимающие рану. Вы знали, что при свете луны кровь словно мазут, вязкая, чёрная и блестящая?
Гость покачал головой.
— Марк совершил ошибку, не добив меня, я же не собирался давать ему такой возможности снова. Он сдох через несколько минут и его последний выдох я до сих пор слышу, вижу пустые глаза. Он слишком долго меня «имел», пришёл и мой черёд. Ну, а дальше всё шло, как по маслу. Увезли до смерти напуганных евреев, сгрузив всё их добро в паре километров от нашего схрона и пригрозив, если откроют рты... Понятное дело оставлять награбленное в этих лесах было опасно, кто знал на кого нарвутся лекарь с семьёй. Нам пришлось в спешке перевозить всё в другое место, которое выбрал уже я. Перевозили в несколько заходов. В ту ночь я чертовски нервничал, мне мерещились тени, словно кто-то наблюдал за нами, следил и ждал подходящего момента, чтобы напасть, но я зря опасался.
— И куда же вы перевезли всё?
Рот старика растянулся в кривой усмешке.
— В том госпитале, где я лежал после бомбёжки, был заброшенный сад. Никому не было дела до деревьев в годы войны. После операции доктора меня заставляли потихоньку разрабатывать мышцы, больше двигаться. Вот тогда-то я и нашёл заброшенный колодец. Глубина шахты была довольно большая, чтобы вместить в себя практически всё. Книги и картины я схоронил в подвале того же госпиталя — опасался, что непогода может их испортить в том колодце. Три месяца жил, как на пороховой бочке, боясь разоблачения или кражи, но всё обошлось. И за месяц до капитуляции Германии, когда не оставалось сомнений в исходе войны, мы так же — частями вывезли всё.
— И куда же?
— В единственное безопасное место — шахту, которая уже не один век принадлежит моей семье.
— Так все эти годы все эти сокровища хранились там? — гость, казалось, был шокирован.
— Нет, лишь первый год. К тому времени, как я вернулся, мои родители были уже мертвы. Сначала скончался отец, следом угасла и мать. Но я понимал, что мой брат может найти всё то, что я припрятал. Я долгое время скрывался в тех подземельях, пережидал, боялся, что меня найдут и всё, что мне уготовано — это смерть, как предателя.
— А, что поляк?
— До богатств ему и дела не было. Он довольно сносно устроился в городе, даже дом неподалёку начал строить. Никому в голову не пришло, что он дезертир. Сколько таких скиталось по миру сразу после войны! Он приносил мне еду и одежду, как и раньше, а я ждал... Я словно сменил на своём посту убитого мною друга, как коршун кружил над своим добром, трясясь над каждым свитком, каждой золотой безделушкой.
— Но я думал, шахту открыли не так давно? Как же вы попали внутрь?
— Вы что смеётесь? Я практически вырос в этих каменных джунглях, знал каждый закуток, каждый туннель. Я мог бродить по коридорам на ощупь и не потеряться. Эти лабиринты были нашим детским развлечением. Я знал, как проникнуть внутрь.
— Неужели ни разу не покидали своего убежища?
— Только по ночам, чтобы вдохнуть свежий воздух, а днём словно затворник, сидел среди каменных стен. Мне не хотелось рисковать, я был почти у цели — дома, на родной земле.
— Ваш брат узнал о вашем местоположении?
— Я сам ему сказал, точнее, отправил с Зимой записку, в которой просил прийти в шахту, — Виктор Вальтман ненадолго задумался о чём-то своём, гость не стал его торопить. — Я написал Алексу, что вернулся, что был не прав и раскаиваюсь в содеянном, просил его никому ничего не говорить. Глупец, я надеялся, что он будет благоразумен и именно так и поступит, — с горечью сказал старик. — От поляка я знал, что он женился. К тому времени они ждали наследника. Ха, словно насмешка судьбы. Мой брат — моя полная противоположность во всём. Я знал и о том, что мы практически всё потеряли. Я мог помочь, но мои руки были связаны, поэтому я предложил ему свою помощь.
— И для этого вам нужны были ценности убитых евреев, — понял гость.
— Там было столько, что хватило бы на несколько поколений. Я собирался восстановить мой дом, чего бы мне это ни стоило. В ту ночь я поджидал его у входа в шахту, боялся, что он приведёт полицию или военных и тогда мне крышка, но всё же в глубине души верил, что он не станет трясти грязным семейным бельём. И оказался прав. Он пришёл один, мы долго спорили, он не скупился на оскорбления. Те ещё словечки летели в мой адрес: предатель, проклятый нацист, убийца. Словно это я сам выносил себе приговор, глядя в зеркало. Слышали про то, что близнецы могут чувствовать друг друга на расстоянии? Так вот это чушь собачья! Ничего я не чувствовал! Только ненависть! Она прямо таки душила меня, лишая сил. Исчерпав запасы оскорблений, Алекс дал мне сутки на то, чтобы убраться из его шахты и его земли... Представляете? Его земли! Будто я был чужим человеком, на чужой территории. — В глазах старика плескалась ярость, переполняя и грозя вырваться наружу. И без того не ровное дыхание сбилось, с шумом вырываясь из лёгких.