Ники влез по ноге дракона, уцепившись за складчатое, словно старинный зонтик крыло, обронив негромко:
- А ты молодец, не пищишь, - он пристегнул Юльку кожаными ремнями к седлу очень большому и горячему.
Сам устроился за спиной девушки между бугорками на спине ящера и приказал негромко:
- Мирта, давай выходи на площадку.
С удивительной для такого огромного создания грацией Мирта вышла на бетонированную площадь, похожую на взлётную полосу, и взмахнула крыльями.
У Юльки замерло сердце. Лучи солнца били ей в глаза, но она не могла оторваться от картины, медленно разворачивающейся под ними. Столица с игрушечными коробочками разноцветных дворцов, окруживших тёмный перламутр Реки, пойманной в ловушку из тысячи мостов, с чёрной сетью ветвей парков на берегах, с блестящими ленточками дорог. Она казалась бесценной игрушкой ребёнка-великана или какого-то языческого божества, которому вдруг стали скучны его обычные выдумки.
Мерно рассекали воздух гигантские крылья Мирты, от пахнущего мятой воздуха, бьющего в лицо, закружилась голова. Юлька качнулась в седле, чувствуя, что сейчас выпадет, и поняла, что крепкие руки Ники обхватили её.
- Не бойся, глупенькая, на Мирте безопаснее летать, чем на аэробусе, - прошептал работник драконария ей на ухо. – Ты лучше посмотри: какой наш город красивый! Потом ты поймёшь, что он состоит из несовместимого, словно одна его половина – свет, а вторая – тьма, но это мой родной город. И мне в нём нравится всё:
Вонь сточных канав, позолота дворцов,
Город блаженных и подлецов,
Невинности чистой, прожженной лжи.
Он светел, как хрупкие витражи,
Он темен серым молчаньем домов,
До боли прекрасен ясностью слов,
Сказанных, спетых, прожитых в нем.
Он дорог нам каждым знакомым окном,
Движением улиц, дневной суетой,
Над крышами тусклой вечерней звездой,
Сонной туманностью белых ночей,
Он - просто Город, по сути ничей.
Но твой он и мой… (стихотворение Ивана Вересова)
Юльке казалось, что слова загораются отражением золотого света фонарей на тёмной поверхности Реки, замершей, будто дорогое зеркало. Хотя фонарям было рано зажечься, это были, кажется, солнечные яркие блики вперемешку с тёмными тенями от деревьев и катеров.
Особенным теплом звучали в душе Юльки последние строчки.
- ...твой он и мой…» - слабым эхом повторила Юлька, чувствуя, что Ники направляет дракона вниз.
Стоило Мирте приземлиться, Юлька поняла, что обожжённая рука болит нестерпимо и зашипела тихонько, осторожно спускаясь с высоты трехэтажного дома по раскалившейся мгновенно лесенке. Было страшно, поэтому девушка зажмурилась, и если бы не крепкие руки Ники, свалилась бы на асфальт. И при этом в ней звучали стихи, необычные, как город, который открылся перед ней, сидящей на спине дракона, притягательный, как этот странный юноша.
- Понравилось летать на драконе? - Алекс взял обожжённую ладошку Юльки в руки и зашептал какие-то странные слова, белые пузыри втягивались в кожу, оставляя узкие красные полоски.
- Угм, - прошептала Юлька, которую только перестало подташнивать от боли и высоты.
- Теперь лучше? – тихо спросил Алекс.
- Благодарю, - кивнула Юлька, поворачиваясь за спрыгнувшим следом за ней Ники, словно стрелка древнего компаса на север.
Ей показалось? Или он всё-таки обнял её, осторожно прижав к себе? Спрашивать о таком не будешь, поэтому она только смотрела на работника драконария, а тот гладил Мирту, глядел только на неё и разговаривал только с ней.
Юлька выдохнула, когда светловолосый фэйри сунул узкое красивое лицо в двери и сообщил:
- Ваша карета подана, госпожа Воронцова, - проигнорировав Алекса.
Алекс об этом бубнил всю дорогу, заставив Юльку хихикать и забыть о странном работнике с грубыми руками, обнявшем её с такой нежностью.