Эта смелая попытка принесла двойной результат: прежде всего он с радостью убедился, что коснулся настоящей, несомненно, живой и теплой человеческой руки. Зато выговор девушки заставил его в испуге вскочить со своего места на ступени, ибо с губ Градивы, после того как она оправилась от изумления, сорвалось: «Ты, по-видимому, с ума сошел, Норберт Ханольд». Обращение по имени, как известно, есть лучший способ разбудить спящего или лунатика. Как подействовало на Норберта Ханольда его имя, произнесенное Градивой, хотя в Помпеях он никому его не сообщал, узнать, к сожалению, не удалось. Ибо в этот важнейший миг появилась симпатичная пара влюбленных из Casa del fauno, и молодая дама радостно воскликнула: «Зоя! И ты здесь? Тоже в свадебном путешествии? Ты не писала об этом ни слова!» Получив новое доказательство реальности Градивы, Ханольд обратился в бегство.
Зоя-Градива тоже не очень-то радушно приняла это непредвиденное вторжение, помешавшее ее важной работе. Но она быстро овладела собой и охотно ответила на все расспросы, разъяснив подруге (и тем паче нам) сложившуюся ситуацию, благодаря чему сумела вскоре отделаться от молодой пары. Мол, она поздравляет их, но сама не в свадебном путешествии: «Молодой человек, который только что ушел, тоже страдает каким-то странным бредом, он, кажется, думает, что у него в голове жужжит муха; впрочем, у каждого из нас сидит там какое-нибудь насекомое. Мне по обязанности пришлось познакомиться с энтомологией, и я могу быть в подобных случаях очень полезной. Мы с отцом живем в “Sole”, ему внезапно пришла блестящая идея – взять меня с собою сюда, если я устроюсь самостоятельно в Помпеях и не стану предъявлять к нему никаких требований. Я решила, что и одна сумею раскопать для себя что-нибудь интересное. Правда, о находке, которую я сделала, – о счастье встретить тебя, Гиза, – я даже не мечтала» (с. 124). Но теперь ей совсем пора бежать, отец ждет ее за столом в «Sole». С этими словами она ушла, успев представиться нам как дочь зоолога и ловца ящериц и заодно, в несколько двусмысленных речах, раскрыв свои терапевтические намерения и прочие тайные замыслы.
Но направление, которое она выбрала, не вело к гостинице «Sole», где будто бы ее дожидался отец; ей тоже показалось, что рядом с виллой Диомеда появился некий призрак, ищущий свою могилу, и исчез под одним из надгробных памятников. Поэтому она направила свои шаги, ставя ступню почти отвесно, к улице гробниц. Туда же бежал пристыженный и смятенный Ханольд, который теперь бесцельно расхаживал в портике сада, поглощенный раздумьями над решением своей проблемы. Ему было очевидно одно: он совершенно потерял чувство и рассудок, посчитав, что познакомился с вновь ожившей молодой помпеянкой, сумевшей более или менее принять телесную форму, и это ясное понимание собственного помешательства, бесспорно, сулило существенное продвижение вперед на пути к восстановлению здравого рассудка. С другой стороны, эта живая женщина, с которой прочие общаются так, словно она столь же телесна, была Градивой и знала его имя; решить эту загадку его едва пробудившемуся разуму еще недоставало сил. Да и чувства не вполне успокоились, чтобы справиться с такой трудной задачей, потому что он предпочел бы погибнуть под пеплом у виллы Диомеда две тысячи лет назад, лишь бы удостовериться, что не встретит снова Зою-Градиву.
При этом горячее желание вновь ее увидеть боролось в нем с сохранившейся тягой к бегству подальше от этих мест.
Дойдя до одного из четырех углов колоннады, он в испуге отшатнулся: на полуразрушенной части стены сидела одна из тех девушек, что нашли свою смерть под пеплом здесь, на вилле Диомеда. Это оказалась последняя попытка укрыться в царстве бреда, и с нею получилось быстро справиться; Ханольд узнал свою Градиву, которая пришла завершить начатое лечение. Она совершенно верно истолковала его первый, инстинктивный порыв как стремление удрать и убедила юношу в том, что он не сможет улизнуть, ведь снаружи льет дождь. Без всякой жалости девушка принялась его расспрашивать и для начала пожелала выяснить, зачем он прихлопнул муху на ее руке. Сам Ханольд вдруг застеснялся и понял, что не может обращаться к ней на «ты»; впрочем, это обстоятельство не помешало ему затронуть по-настоящему важную тему: «У меня в голове, как кто-то сказал, все перепуталось. Поэтому прошу прощения за то, что я таким образом… руку… Как я мог быть столь безрассудным… Но также отказываюсь понять, как обладательница этой руки могла меня упрекнуть в этом безрассудстве, называя меня по имени» (с. 134).