Ему отвечают так: «По-видимому, ты все еще ничего не понимаешь, Норберт Ханольд. Правда, это меня не удивляет, ты уже давно меня к этому приучил. Чтобы получить новый урок, мне незачем было ехать в Помпеи, ты мог бы мне дать его на сто миль ближе».
Он повторяет: «На сто миль ближе…» – а девушка уточняет: «Против твоей квартиры, в угловом доме, стоит у меня на окне клетка с канарейкой».
Эти слова пробудили в нем воспоминание далекого прошлого. Ведь именно птичка в клетке своей песней погнала его в Италию.
Девушка между тем продолжает: «В этом доме живет мой отец, профессор зоологии Рихард Бертганг».
Ханольд наконец-то понял – они с Градивой живут по соседству, наверняка встречались, и потому ей известно его имя. Это простое объяснение не оправдывает наших ожиданий и сильно нас разочаровывает.
Ханольду, впрочем, пока далеко до рассудительности мышления, недаром он лепечет: «Стало быть, вы – фрейлейн Зоя Бертганг? Но ведь она выглядела совсем иначе…»
Ответ фрейлейн Бертганг дает понять, что отношения между молодыми людьми были не просто соседскими. Она без малейших затруднений переходит на дружеское «ты», тогда как юноша непринужденно обращался на «ты» к полуденному призраку, но перед живой девушкой засмущался; она же ничуть не стесняется: «Если ты находишь такую форму обращения между нами более уместной, то так тому и быть, хотя для меня больше привычна другая. Уж не знаю, выглядела ли я иначе в то время, когда мы дружно целыми днями играли и бегали вместе, а при случае, для разнообразия, тузили и лупили друг друга. Но если бы в последние годы вы хоть один раз удостоили меня взгляда, то, быть может, убедились бы тогда, что я уже давно так выгляжу».
Итак, их связывала детская дружба, возможно детская любовь, из чего вытекает оправданность употребления «ты». Почему-то кажется, что это объяснение столь же поверхностно, как и первое. Однако оно все-таки способствует более глубокому пониманию: нам вдруг приходит на ум, что эти детские отношения способны прояснить некоторые подробности недавних событий. Так, хлопок по руке Зои-Градивы для самого Норберта Ханольда – превосходный способ экспериментально подтвердить телесность видения – удивительно и подозрительно напоминает детское желание «тузить и лупить друг друга», как сообщает сама Зоя. А когда Градива говорит нашему археологу, что они, мол, уже делили завтрак две тысячи лет назад, ее слова приобретают внезапно осмысленность, если вместо исторического прошлого подставить личное прошлое – пору детства, столь ярко и живо сохранившуюся в памяти девушки, но как будто позабытую юношей. Мы начинаем неожиданно догадываться, что фантазии молодого археолога о Градиве могли быть отзвуком забытых воспоминаний о детстве. Значит, это не произвольные плоды воображения, а материал детских впечатлений, вытесненный из сознания, но по-прежнему сохранившийся. Нам придется доказывать такое происхождение фантазий по частям, пусть даже в виде обоснованных догадок. Скажем, тот факт, что Градива мнится Ханольду гречанкой, дочерью знатного человека, быть может, служителя Цереры, проистекает, возможно, из его обыденного знания: он знает, что девушку зовут греческим именем Зоя и что ее отец – профессор зоологии. Но если фантазии Ханольда суть преображенные воспоминания, то вполне можно рассчитывать, что в словах Зои Бертганг нам удастся отыскать указания на источники этих фантазий. Давайте внимательно вслушаемся в ее рассказы о тесной дружбе детских лет и о том, как развивались эти детские отношения в дальнейшем.
«Тогда, до того времени, пока нас не стали называть – сама не знаю, отчего – подростками, во мне жила необыкновенная привязанность к вам, и я думала, что в целом мире не смогла бы никогда найти себе лучшего друга. Матери, сестры или брата у меня не было, для моего отца медянка в спирту была интереснее меня, но ведь кто-нибудь должен иметь друзей – в том числе и девушка, – чем можно было бы занять свои мысли и все то, что с ними связано. Этим вы были тогда для меня, но, когда на вас обрушилось это несчастье – археология, я сделала открытие, что ты – простите, но ваше галантное нововведение звучит так нелепо и так не гармонирует с тем, что я хочу выразить, – и я хотела сказать: тогда именно стало ясно, что из тебя сделался несносный человек, который, по крайней мере для меня, не имел ни глаз на лице, ни языка во рту, ни воспоминаний, тех, какие у меня прочно сохранились о нашем детстве. Если я тебе казалась другой, чем прежде, то это потому, что, встречаясь изредка со мною в обществе – последний раз это было еще прошлой зимой, – ты не замечал меня, не разговаривал со мною. Впрочем, ты не делал для меня исключения, а поступал точно так же и по отношению к другим. Для тебя я была пустым пространством; со своим белокурым локоном, за который я раньше так часто таскала тебя, ты был скучный, сухой и молчаливый, как чучело какаду, и притом важный, как археоптерикс, вроде бы так называется это птицеподобное ископаемое. Но я все же никогда не подозревала, чтобы в твоей голове могла зародиться такая дикая фантазия – принять меня в Помпеях тоже за ископаемое, и притом ожившее. Когда ты так неожиданно появился предо мною, мне стоило изрядного труда понять, какой нелепый бред завладел твоим воображением. Но потом это только забавляло меня и нравилось мне, несмотря на свое безумие. Повторяю, этого я за тобой не подозревала».