Я сознаю, что такое объяснение страха в сновидении звучит очень странно и не вызывает доверия, но могу только посоветовать к нему привыкнуть. Впрочем, было бы полезно соединить сновидение Норберта Ханольда с этим пониманием страха и на данной основе попробовать его объяснить. В таком случае мы сказали бы, что ночью у сновидца пробудилась любовная страсть, подтолкнувшая его к осознанному воспоминанию о возлюбленной и к выходу из бреда, но страсть подверглась новому неприятию и преобразовалась в страх, который теперь сам вводит в содержание сновидения страшные картины из школьных воспоминаний сновидца. То есть подлинное бессознательное содержание сновидения – любовная тоска по знакомой когда-то Зое – преобразовывается в явное содержание о гибели Помпей и утрате Градивы.
Полагаю, что до сих пор все звучало совершенно правдоподобно. Но, по-видимому, тут правомерно сделать следующее замечание: раз эротические желания образуют неискаженное содержание сновидения, то требуется и в видоизмененном сновидении показать скрытые, но заметные остатки последних. Что ж, это возможно, достаточно сослаться на последнюю часть повести. При первой встрече с мнимой Градивой Ханольд вспоминает свое сновидение и обращается к призраку с просьбой снова прилечь на ступени храма, как во сне. Однако в ответ молодая дама с негодованием поднимается и покидает своего странного собеседника, поскольку в его управляемых бредом словах она уловила непристойное эротическое желание. Думаю, мы вправе присоединиться к толкованию Градивы: большей определенности в описании эротического желания не всегда можно требовать даже от подлинного сна.
Итак, применение некоторых правил толкования сновидений к первому сну Ханольда оказалось успешным, сделало понятными его основные черты и включило его в контекст повести. Должен ли автор, создавая данное сновидение, соблюдать эти правила? Вдобавок можно задать и другой вопрос – почему вообще писатель вводит сновидение как способ дальнейшего развития бреда? По моему мнению, это очень остроумный ход, который, опять-таки, точно соответствует реальности. Мы отмечали, что в случаях заболеваний бредовое образование нередко примыкает к сновидению, но после наших объяснений сущности сновидения в таком положении дел нет нужды искать новую загадку. Сновидение и бред возникают из одного и того же источника – из вытесненного; сновидение – это, так сказать, физиологический бред нормального человека. Прежде чем вытесненное окажется достаточно сильным, чтобы проникнуть в состояние бодрствования в виде бреда, оно легко может добиться первого успеха, воспользовавшись благоприятными условиями сна, и принять форму продолжительного сновидения. Дело в том, что во сне наряду с сокращением психической деятельности наступает и спад в силе сопротивления, которое господствующие психические силы оказывают вытесненному. Именно этот спад делает возможным формирование сновидения, и потому для нас оно становится лучшим доступом к познанию бессознательной психики. Но с восстановлением психического состояния бодрствования сновидение обыкновенно улетучивается, а завоевания бессознательного опять устраняются.
III
Дальнейшее развитие сюжета предлагает нам еще одно сновидение, которое, возможно даже больше первого, искушает нас перевести его и включить в общую связь происходящего в психике героя. Но мы мало чего добьемся, если прервем авторское изложение и прямо поспешим к этому второму сновидению, ибо всякому, кто желает истолковать сновидение другого, надлежит как можно подробнее выспросить об опыте сновидца, равно внешнем и внутреннем. Потому лучше всего будет, пожалуй, придерживаться нити повествования и поступательно комментировать сюжет.