Новое наваждение – гибель Градивы при разрушении Помпей в 79 году – не единственное последствие первого, уже проанализированного нами сновидения. Под воздействием этого бреда Ханольд решает отправиться в Италию и в конце концов оказывается в Помпеях. Но чуть ранее с ним приключается еще кое-что: выглядывая из окна, он будто бы замечает на улице женскую фигуру с осанкой и походкой Градивы; спешно выбегает из дома, не потрудившись одеться, и подвергается насмешкам прохожих. По возвращении домой пение канарейки, сидящей в клетке на окне дома напротив, вызывает у него настроение освободиться, а в результате решение о весеннем путешествии быстро принимается и исполняется.
Автор уделяет пристальное внимание этому путешествию Ханольда и даже позволяет своему герою отчасти осознать внутренние процессы. Разумеется, Ханольд находит научный предлог для своего путешествия, но недолго тешит себя этой мыслью: на самом деле он вполне сознает, что побуждение к путешествию возникло у него из некоего «невыразимого чувства». Это «причудливое беспокойство» заставляет досадовать на все вокруг, гонит из Рима в Неаполь и оттуда в Помпеи, но даже в городе своих грез он не может справиться с дурным настроением. Его раздражают воркующие путешественники-новобрачные и возмущает наглость комнатных мух в гостиницах Помпей. При этом он догадывается, что виной досаде и раздражению – не только здешнее окружение, но и некие внутренние метания. Он злится и клянет весь белый свет, на душе у него скребут кошки, потому что ему чего-то недостает – чего именно, он понять не может. Это дурное настроение его преследует, в таком возбужденном состоянии он восстает даже против своей повелительницы – науки; когда в первый раз бродил под полуденным солнцем по городу, у него «пропало всякое желание вновь обрести ее, и он вспоминал о ней, словно о чем-то далеком, как о старой, засохшей, скучной тетке, самом мертвом существе на свете» (с. 55).
В этом-то противоречивом помутнении чувств ему раскрывается одна из загадок, связанных с путешествием, – в миг, когда он в первый раз видит Градиву, идущую по городу. Впервые «достигает его сознания другая мысль: очевидно, сам не осознавая своего побуждения, он отправился в Италию, прямо в Помпеи, не останавливаясь в Риме и Неаполе, именно затем, чтобы поискать здесь следы Градивы, следы в буквальном смысле, ибо, при ее своеобразной походке, она должна была оставить в пепле особый, отличный от всех отпечаток пальцев ноги» (с. 58).
Раз уж автор так старательно описывает это путешествие, нам, полагаю, нужно объяснить отношение этой поездки к бреду Ханольда и оценить ее место в общей последовательности событий. Путешествие предпринимается по мотивам, которые поначалу неизвестны нашему герою и проясняются лишь позднее, причем автор прямо называет их «бессознательными». Конечно же, это заимствование из реальной жизни; не обязательно бредить для того, чтобы так себя вести, – напротив, даже здоровым людям свойственно обманываться по поводу причин своих поступков и осознавать их лишь впоследствии, при условии, что конфликт нескольких чувств вызывает эмоциональную путаницу. Итак, с самого начала путешествие Ханольда призвано подкрепить бред и должно привести в Помпеи, где будут продолжены поиски Градивы. Напомню, что эти поиски занимали его мысли перед сновидением и непосредственно после сна, а сам сон был всего-навсего ответом на вопрос о местопребывании Градивы, разве что опосредованным сознанием. Однако некая неведомая сила мешала воспринять воображаемое намерение, поэтому для сознательного обоснования отъезда приходилось придумывать неудовлетворительные, то и дело требовавшие обновления предлоги. Вдобавок автор задает нам и другую загадку, ибо сновидение с появлением Градивы на улице и решение отправиться в путь, принятое Ханольдом под воздействием пения канарейки, следуют друг за другом как бы случайно, без всякой внутренней связи.
Эта неясная часть повести проясняется для нашего понимания благодаря разъяснениям, которые дает позднее Зоя Бертганг. Ханольд и в самом деле видит из своего окна прообраз Градивы, фрейлейн Зою (с. 89), и почти ее нагоняет. Преуспей он в своем намерении, сообщение сна (девушка живет сегодня в том же городе, что и сам юноша) получило бы по счастливой случайности бесспорное подтверждение, которое сломило бы внутреннее сопротивление. Ведь канарейка, пение которой сподвигло Ханольда на дальнее путешествие, принадлежала Зое, а клетка с птицей стояла на ее окне, в доме напротив дома Ханольда (с. 135). Ханольд, склонный, как утверждает девушка, к «отрицательным галлюцинациям», то есть ловко не замечающий и не узнающий своих современников, должен при этом располагать бессознательным знанием, которое нам раскрывается лишь позднее. Признаки присутствия Зои (появление на улице, щебет ее птицы вблизи окна Ханольда) усиливают воздействие сновидения, и в этой ситуации, столь опасной для юноши, который отвергает эротические чувства, он обращается в бегство. Решение путешествовать обусловлено именно сопротивлением, набравшим силу после прилива страсти в сновидении; это попытка убежать от живой возлюбленной, своей современницы. Фактически оно знаменует победу вытеснения, которое на сей раз торжествует, а вот когда он вел уличное наблюдение проходящих мимо женщин и девушек, верх брала эротика. Но всегда в этих превратностях борьбы усматривается компромиссная природа: путешествие в Помпеи, призванное увести героя от живой Зои, оборачивается встречей с ее заменой – с Градивой. Путешествие, предпринятое вопреки скрытым идеям сновидения, тем не менее следует предписаниям явного содержания сна. Следовательно, всякий раз, когда эротизм и сопротивление снова вступают в спор, в выигрыше остается бред.