С появлением Зои Бертганг в качестве Градивы – это пункт наивысшего напряжения повести – наступает перемена в нашем интересе. Если до сих пор мы соучаствовали в развитии бреда, то теперь становимся свидетелями излечения и можем спросить себя, выдумал ли автор ход этого лечения или же изобразил его в соответствии с реально доступными возможностями. Из слов самой Зои (в беседе с подругой-новобрачной) мы вполне имеем право приписать ей намерение вылечить Ханольда (с. 124). Но как она приступает к лечению? Смирив негодование, вызванное требованием прилечь на ступени храма («как раньше»), она возвращается на следующий день на то же самое место и принимается выспрашивать у Ханольда все потаенные сведения, которых ей недоставало для понимания его поведения накануне. Она узнает о сновидении, о барельефе с изображением Градивы и об особенностях походки, как бы становится призраком, ожившим на краткий час, соглашается с этой ролью, каковую ей приписывает его бред, и мягко, двусмысленными словами навязывает ему новую ситуацию, принимает от юноши «могильные» цветы, собранные без сознательного умысла, и высказывает сожаление, что он не подарил ей роз (с. 90).
Значит, эта необыкновенно умная девушка решила взять друга своего детства в мужья, сообразив, что его любовь к ней выступает движущей силой бреда. Наш интерес к ее поведению здесь на мгновение ослабевает, ибо нас вновь удивляет сам бред Ханольда. В своем последнем воплощении этот бред таков: Градива, засыпанная пеплом в 79 году, ныне, уже как полуденный призрак, имеет возможность ровно час беседовать с живыми, а по истечении этого срока вновь погружается под землю – или скрывается в склепе; эта игра воображения, которую не дано развеять ни современной обуви девушки, ни ее невежеству в древних языках, ни умению говорить на нынешнем немецком, как будто оправдывает авторский подзаголовок к повести («фантазия»), однако исключает при этом любое сопоставление с клинической реальностью.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении кажется, что бредовость состояния Ханольда в значительной мере утрачивает свою невероятность. Ведь часть вины следует возложить на автора, который исходит из предпосылки, будто Зоя во всех чертах своего облика схожа с каменным барельефом. Потому нужно остерегаться и не переносить невероятность самой предпосылки на ее следствие, на тот факт, что Ханольд счел свою современницу ожившей Градивой. В данном случае бредовое объяснение тем ценнее, что и автор не в силах подобрать сколько-нибудь рациональное толкование. Далее он привлекает солнцепек Кампании и пьянящую волшебную силу винограда, растущего на склонах Везувия, в качестве обоснований поведения героя. Но важнейшим среди всех объяснений и оправданий остается та легкость, с которой наше мышление готово принимать абсурдные ситуации, если те удовлетворяют могучим аффективным позывам. Поистине поразительно (причем это довольно редко учитывается), сколь охотно и часто люди – даже наделенные сильным интеллектом – выказывают при таком стечении обстоятельств признаки слабоумия! Всякий, кто не слишком самолюбив, не затруднится отыскать эти признаки в собственном поведении. В особенности же это верно для случаев, когда затронутые психические процессы пребывают под воздействием бессознательных или вытесненных мотивов! Здесь уместно процитировать слова одного философа, который писал мне: «Я начал заносить на бумагу все мною пережитые случаи поразительных ошибок, бездумных поступков, для которых обоснование находится задним числом (как правило, неразумно). Сколь печально, но типично то обилие глупостей, что мы совершаем». Еще добавим, что вера в духов и призраков и в воскрешение мертвых, подкрепляемая религиями, с которыми все мы связаны (по крайней мере, в детстве), отнюдь не исчезает среди образованных людей; очень многие из них в иных случаях считают занятия спиритизмом совместимыми с разумом. Даже рассудительный скептик со смущением замечает, как просто и почти мгновенно он вспоминает о вере в духов, если на его глазах случается нечто, пробуждающее сильные чувства и в то же время загадочное. Я знал врача, который однажды потерял свою пациентку от базедовой болезни и никак не мог избавиться от слабого подозрения, будто он сам причастен к такому исходу ввиду неосторожного назначения лекарств. Много лет спустя в его кабинет вошла девушка, в которой, несмотря на все рациональное сопротивление, он был вынужден признать умершую. В его голове застряла одна-единственная мысль: значит, мертвые все-таки могут возвращаться к жизни. Ужас уступил место стыду лишь тогда, когда посетительница представилась как сестра умершей от той же болезни пациентки. Базедова болезнь часто придает тем, кто ею поражен, хорошо заметное сходство черт лица, а в данном случае это болезненное сходство подкреплялось сходством фамильным. Не стану далее скрывать, что врачом, с которым все это произошло, был я сам, и именно поэтому я не склонен оспаривать клиническую возможность появления у Норберта Ханольда короткого бреда о вернувшейся к жизни Градиве. В конце концов, любой психиатр осведомлен о том, что при хроническом бреде (паранойя) самые крайние проявления выражаются в замысловатом и отменно обоснованном абсурде.