человек, оказавшийся вне расы в детстве, но каким-то чудом выжив, превращается в животное. Справедливости ради следует отметить, что большинство людей, даже вырастя в обществе, так и остаются животными, правда говорящими и приобретшими множество стереотипов успешной борьбы с себе подобными. "Homo sapiens" – один из самых грандиозных мифов, созданных человечеством. Человек не является разумным. Каждый конкретный человек, родившись, только имеет шанс, причем очень небольшой, стать разумным существом. И реализация этого шанса напрямую зависит от его усилий, его непреклонности и упорства при движении против течения неуклонно увеличивающейся энтропии.Только ту расу можно считать разумной, каждый представитель которой превыше всего ставит развитие Разума – как своего, так и всей расы. Человечество можно назвать только потенциально разумным, так как доля таких представителей в нем исчезающе мала. Даже те течения науки, искусства и религии, в которых периодически зарождается искра такого подхода к своему предмету, сами отходят от этого или профанируются учениками и последователями. Так, например, периодически возникающее у отдельных представителей духовных школ видение, заключающееся в том, что их прозрения служат лишь мостом между нынешним "мышлением" людей и высшими формами мышления, исчезают в них как ересь. В еще большей степени, как это ни парадоксально на первый взгляд, вышесказанное относится к науке, которая всем внушила, что она только тем и занимается, что вносит громадный вклад в развитие разумности.О том, что наука практически полностью основана на вере и, как следствие этого, – на догматизме, мы подробнее поговорим далее. Одним из аспектов этой веры является убежденность, что весь этот мир можно рассортировать по удобным понятийным полочкам и категориям. Кроме того, подавляющее большинство представителей науки, искусства и религии переоценивают значимость предмета своих увлечений. Они воспринимают науку, искусство или религию как некую сверхценность, а не как лишь средство для прорыва к качественно иному уровню сознания.Искусство к нашему времени превратилось в оторванную от реальности игру в бисер – пустые цветные стекляшки. Религии, в том числе всевозможные "эзотерические" школы и секты, в подавляющем большинстве своем выродились в убежища для слабаков, которые предоставляют этим слабакам под соусом самосовершенствования и соприкосновения с чем-то "высшим" сужение и упрощение их восприятия с целью ухода от напряжений, сложностей и противоречий, характерных для реального мира.Они также превратились в школы древнего, безнадежно отставшего от жизни догматизма. Таким образом ситуация с чрезмерным увлечением этими тремя сферами по отдельности или в любом сочетании, в том числе всеми сразу, сильно напоминает серьезную патологию.Основным отличием религиозного убежища (как и любого другого убежища!) является то, что модель, которая предлагается в качестве теоретической и практической основы так называемой "духовной" жизни – проще, однозначнее, примитивнее, чем обычная "мирская" жизнь. Человек не справляется со сложностью "внешнего" и "внутреннего" мира и ищет себе убежище – подавляющее большинство людей, говоря о духовности и религии, имеют в виду именно это. Но так как никто не хочет признаваться даже самому себе в своей слабости, то такое бегство в до предела упрощенную бредореальность (гораздо более упрощенную, чем бредореальность обычного социально адаптированного "нормального" человека!) мотивируется стремлением к самосовершенствованию, восхождению к чему-то там небесному и т.д. и т.п., что является еще одним важным признаком убежища. Упрощение ситуации достигается практически путем специально организованного окружения, такого как секта или община, жизнь в котором регламентируется строгими, но очень простыми догматами, а также принятием непротиворечивой, структурно простой идеологии, которая помогает, так сказать, теоретически дополнить эту упрощенную модель. То есть создается упрощенная модель как "внешнего", так и "внутреннего" мира. В основу аксиоматики этой модели должна лечь некая искусственно созданная сверхценность, иначе слишком явно будет виден мотив бегства.Познание реальности с помощью науки также очень ограничено. Наука описывает не саму реальность, а то, что мы можем сказать о ней. Вся наука в целом опирается на аксиоматический подход. Считается, что некоторые явления могут быть поняты, только если наложить на них в качестве сети или схемы некоторые устоявшиеся научные воззрения, а затем объяснить эти явления с помощью закономерностей и законов, свойственных этой сети. Но математическая логика лишила нас всякой надежды на полную и непротиворечивую аксиоматизацию теорий, адекватных по сложности современной математике.Причем ограничения аксиоматического метода настолько велики, что даже обычная арифметика целых чисел не может быть полностью аксиоматизирована. И не важно, получены ли эти аксиомы на основании их "самоочевидности", как например, аксиомы евклидовой геометрии, или получены как данные наблюдения или опыта. Традиционное убеждение, что аксиомы любой науки могут быть приняты на основании их "самоочевидности", совершенно подорвано. Это, кроме математической логики, показало, например, бурное развитие неевклидовых геометрий, отвергших всего лишь одну "самоочевидную" аксиому параллельности, гласящую, что через данную точку можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной. Так, например, одна из таких геометрий, – геометрия Римана, – легла в основу геометрических построений теории относительности. Развитие физики показало, что для наблюдателя, находящегося в ускоренной системе отсчета (а таковыми являются практически все системы отсчета), геометрия пространства не является евклидовой. Например, в ускоренной системе отсчета сумма углов треугольника не равна 180°.Таким образом, современной математикой четко показано, что при построении претендующих на непротиворечивость систем концептуального знания общеизвестность и интуитивная ясность положенных в их основу фактов и идей далеко не достаточна.Ею также полностью подорвана уверенность в том, что используя логический вывод, основанный на этих фактах и идеях, пусть даже на самом деле истинных, мы не придем на каком-то этапе рассуждений к полному противоречию с этими истинными исходными данными. Трудами Геделя и других математиков разрушена многовековая уверенность математиков, заключающаяся в том, что можно найти способ до бесконечности выводить любые истинные утверждения из принятого списка аксиом, то есть, говоря проще, что любое утверждение можно рано или поздно либо доказать, либо опровергнуть. Гедель строго доказал, что такое невозможно. Теоремы Геделя обосновывают "нелогичность" самой математики, т.е. невозможность создания такого универсального логического формализма.Невозможно доказать логическую непротиворечивость какой-то теории или концепции средствами самой этой теории, то есть не используя невыразимые средствами этой теории идеи и методы. Причем для доказательства непротиворечивости даже достаточно несложных теорий, таких как элементарная арифметика, нужно пользоваться столь сильными методами, что их собственная непротиворечивость оказывается в еще большей степени подвержена сомнениям, нежели непротиворечивость самой рассматриваемой теории. То есть ни о какой окончательной систематизации многих важнейших разделов математики не может быть и речи: нельзя дать никаких гарантий того, что многие важнейшие области математики полностью свободны от внутренних противоречий.Также можно говорить о вполне возможной логической противоречивости и существенной неполноте практически всех серьезных теорий, адекватных по сложности и масштабу исследуемых проблем современной математике, то есть о невозможности выразить этими теориями полно и непротиворечиво многие явления жизни. Причем некоторые молодые исследователи, взглянув свежим взглядом на предлагаемые их учителями теории, чувствуют эту противоречивость. Но их учителя волевым диктатом и давлением своего авторитета постепенно ликвидируют эти сомнения, обещая, что полностью изучив предлагаемую теорию, им будет ясна обоснованность всех ее постулатов. А затем они тщательно подбирают экспериментальные данные (отсеивая неугодные!) и тщательно анализируют их на совпадение с теорией. Причем во всех теориях науки происходит такой же тщательный подбор экспериментальных данных, закрывающих глаза на факты, которые никак не согласуются с этими теориями.Еще более удручающая картина наблюдается в физике. Доказать правильность физической теории можно лишь посредством измерений, производимых на основании самой этой теории. Получается заколдованный круг, выхода из которого современная физика пока не нашла. Любую постановку эксперимента можно назвать тенденциозной, так как она придумывается именно для доказательства некоторой теории и происходит в рамках этой теории. Здесь все происходит так же, как в причудливых петлях бюрократического аппарата, когда в итоге жалоба спускается для рассмотрения к тому бюрократу, на кого она написана. Кроме этого, у научных оппонентов данной теории не всегда есть время и соответствующий запас мотивации, чтобы придумать другую, противоположную постановку эксперимента. Ведь большинство из них сами заняты постановкой своих экспериментов.Кроме того, формулировка на языке теории множеств важнейших методологических принципов современной физики, таких как причинность, принцип симметрии, принцип соответствия и других приводит к непреодолимым логическим трудностям. К тому же многие основания современной физики (особенно квантовой физики), такие как распространение света с одной скоростью, постулат Борна-Дирака и т.д. отличаются очень большой конвенциальностью. А мы уже чуть выше говорили, что даже применение "самоочевидных" постулатов в качестве аксиом некоторой науки очень сомнительно.И эта история болезни, называемая "самоочевидностью", очень длинна – она возникла с самых первых этапов развития науки. Все теории науки предваряются исходными жесткими определениями (аксиомами и так называемым бесспорным эмпирическим материалом), появление которых довольно неясно и сомнительно. При этом теории или умалчивают о том, почему все это так, а не по-другому, либо ссылаются на другие теории, уже ранее заработавшие себе авторитет. В крайнем случае теория объясняет, что в дальнейшем ее изложении станет ясна бесспорная истинность исходных посылок – опять же замкнутый круг, незаметный из-за громоздкости логических спекуляций и очень похожий на известную басню Крылова, в которой кукушка хвалит петуха, за то, что хвалит он кукушку. Когда же все это повторяется из поколения в поколение, то очень мало кто ставит под сомнение истинность источника этих громадных логических конструкций. Но все равно, в ходе развития науки рано или поздно возникает осознание недостаточности ее исходных постулатов. При этом процесс поворачивается вспять – возникают всевозможные доопределения, призванные создать дополнительные подпорки этому готовому вот-вот рухнуть громадному зданию. Но сколько ни строй эти подпорки, это здание должно рухнуть.Проблема лежит гораздо глубже – в самом концептуальном мышлении, основанном на двузначной логике и языке как средстве его выражения. И создание дополнительных связей, а также увеличение гибкости и текучести (проблематичное само по себе для такой примитивной и жесткой конструкции!) не решает этой фундаментальнейшей проблемы. Только полным отказом от концептуального мышления в том виде, в котором оно находится сейчас и переходом к принципиально иному мировосприятию и мышлению можно решить эту проблему.Понятия пространства и времени, а также понятие "свойств" исследуемых явлений приобретают определенный смысл лишь при абстрагировании от взаимодействия их со средствами измерения. Но такое абстрагирование реально недостижимо.Использование прибора, измеряющего некий параметр физической реальности, изменяет эту физическую реальность. Как только вы начинаете наблюдать за миром, мир изменяется, потому что он включает в себя и вас, наблюдающего его, и прибор, который вы используете, грубо вторгаясь с помощью него в тонкие процессы реальности. Здесь тоже образуется замкнутый круг, лишающий нас всякой надежды на так называемую "объективность".Таким образом, мы можем уверенно говорить только об конкретном акте такого измерения. Делать же далеко идущие обобщения на основе таких измерений мы можем только очень осторожно. Единственный способ исследования реальности, при котором не происходит такое грубое искажающее воздействие на исследуемое явление – это интроспекция. При этом наблюдатель, "прибор" и исследуемое явление представляют из себя единый, неразрывный феномен, поэтому они, представляя единое целое, не могут оказывать искажающее воздействие "друг на друга" так же, как вы не можете поднять себя за волосы. Но так как все эти процессы сознания очень тонки, от вас требуется высокая чувствительность, непредвзятость и разумность для того, чтобы этот процесс интроспекции происходил без искажений и проекций.Если все выше сказанное относится даже к такой строгой науке, как математика, доля которой в другой науке считается мерой "научности" этой науки, а также к физике, наиболее приближающейся по строгости и точности к математике, то что тогда говорить о науках, анализирующих сложные явления жизни, например – сознание, где незаметность этого явления и ущерб от этого на порядки выше. Это с неотвратимой неизбежностью превращает эти науки в сложный и тонкий догматизм.Даже в физике постоянно возникают рецидивы догматизма, причем со стороны выдающихся ученых, внесших революционный вклад в науку, например таких, как Эйнштейн, с его скептическим отношением к квантовой механике. Даже такие выдающиеся физики, как Лоренц и Максвелл, были связаны по рукам и ногам никем и никогда не доказанной гипотезой существования эфира, которая не позволяла объяснить уравнения теории электромагнитных явлений. Гипотеза существования эфира вошла у них в плоть и кровь, и они были не в состоянии представить, что свет, в отличие от звука, не нуждается в какой-либо среде наподобие эфира, чтобы распространяться в пространстве, что он может распространяться в отсутствие среды. Они мыслили по аналогии. Звуковые и морские волны, во многом аналогичные световой волне, не могут распространяться без среды. Поэтому по аналогии было введено понятие эфира. Возмущение эфира, якобы, распространяется в виде световой волны, так же как звуковая волна распространяется в виде возмущения в воздухе.Вообще, аналогия очень свойственна человеческому мышлению. И ее почти возвели в абсолютную категорию. Но, она, как в приведенном выше примере, часто приводит к ошибкам. Другие науки о природе и человеке, отличные от точных наук, таких как математика и физика, а также функционирование механизма общества почти целиком построены на аналогии. Но если даже в точных науках принцип аналогии дает серьезные ошибки, то что тогда говорить о других науках?! Количество таких ошибок, неверных взглядов, выводов и теорий там на порядки выше.Гений Эйнштейна впервые показал, что привычные идеи, рожденные нашим повседневным опытом, явно недостаточны для понимания природы, даже более того, что они очень часто в корне неверны. И хотя вы не встретите в повседневной жизни такие экстремальные физические условия, в которых свет распространяется не по прямой, пространство и время искривляются и эволюционируют, хотя эти идеи непривычны и чужды тем идеям, которые рождены нашим повседневным опытом, именно они отражают сущность процессов, протекающих в природе.Вообще стремление разложить мир по полочкам, свойственное науке и логике, очень примитивно. Даже бесконечности в сугубо математических построениях, обычно очень далеких от реальности, разные. Они могут содержать разное количество элементов, то есть иметь разные мощности. Хотя на первый взгляд кажется абсурдной сама постановка вопроса о одинаковости или неодинаковости числа элементов бесконечных множеств. Но Кантором показано, что бесконечности могут быть счетными, то есть менее мощными, и несчетными, то есть более мощными. Например, бесконечное множество натуральных чисел счетно, а бесконечное множество действительных чисел имеет большую мощность, то есть несчетно. Это же относится и ко многим другим одинаковым на первый взгляд явлениям или их теоретическим моделям. То есть систематизация, раскладывание явлений на логические, идентификационные "полочки", в частности, установление тождественности или аналогичности некоторых явлений, очень спорны.Любой взгляд на любую ситуацию, сопровождающийся ее вербализацией и концептуализацией, фрагментарен и искажает эту ситуацию до безобразия. Обычное концептуальное мышление, в отличие от невербального восприятия, не в силах охватить в целом даже "элементарные" ситуации в силу того, что оно, являясь полностью искусственным образованием, не в силах одновр