Мало тебе своего, упрекнула сама себя. Но одновременно злорадно припомнила, как билось стекло, рассыпая сверкающие осколки. А вдруг она разорвала чужое прошлое, освободив измученную Полину, пусть одновременно освобожденным оказался и пакостный слабак Петро. Но тут была одна вещь, которую требовалось обдумать. Она сама была Полиной и помнила, той на самом деле нравилось. С надрывом, со страхом, но нравилось и больше всего пугал ее риск остаться без этих хмельных посиделок, что кончались всегда одинаково, всегда — с ней, королевой продавленного дивана и вонючих окурков на замусоренном столе. Так может, она испорчена с самого начала и не нуждалась ни в какой помощи, ни в каком сочувствии?
Нет, мрачно сказала себе Кира, не нам судить, а еще, я ведь согласилась с тем, что покой получил и Петро, а уж он его точно не заслужил. В любом случае Полина заслужила его в большей степени.
Не тебе судить, снова напомнил полуденный, уже полный свежей летней жары воздух, иди, и не спотыкайся больше, королева Кира.
От того, что перед именем встал титул, и такой же только что был связан с именем Полины, Киру передернуло, но все равно не могла она искренне возмутиться, отгораживаясь. Хотя еще не понимала, почему. И боялась обдумать. Ощущение, как перед экзаменом, когда идти надо, а все не выучено. Или вот, в кабинет к врачу.
Я не знаю, что произошло (произойдет) с девочкой Кирой, которая тоже королева Кира. И не хочу узнавать. Но придется. Тяжело готовиться к визиту в прошлое, побывав в заброшенном доме королевы Полины.
Впереди поперек выхода из переулка аккуратно проезжали машины, мелькали игрушечным красным, черным и белым, исчезали, оставляя звуки. А позади кто-то взволнованно задышал, тоже производя звуки, но живые.
За Кирой шла давешняя собака. Серая, с длинной мордой, на которой черный, как у ежа, подвижный нос и карие глаза с просительным выражением. Ковыляла, мотая согнутой задней лапой.
Кира вытащила из кармана горсть сушки, присела, высыпая горкой у розетки подорожника.
— Ты давай лечись. Лечит он тебя и хорошо. Пусть хоть так.
Погладила напряженную от страха башку и встала, отворачиваясь под клацанье зубов и шумное поскуливающее дыхание — не мешать псу есть.
Илья собирался уходить, и Кира, вернувшись усталая и взвинченная, разозлилась на его деловитую суету. Он исчезал в ванной и оттуда выскакивал, уже блестя умытым лицом, потом уходил в комнату и возвращался в прихожую в чистой тишотке, благоухая одеколоном. Пока она разувалась, припал к зеркалу, с досадой рассматривая красное пятнышко прыщика на выставленном подбородке. И тут же, прижимая к уху мобильник, рявкнул в него:
— Да я уже у магазина! Подождешь, ничего.
Она прошла в комнату, вытягивая ногу, села на диван среди разбросанных носков и шортов. Илья заглянул, сложил губы, чмокая воздух:
— Я ушел. У нас футбол, прикинь, а я забыл, как дурак. Тренер злой, как собака.
— А ты уже у магазина, угу.
— Та то Ваське. Пусть ждет. Кира, я там поднасрал, в ванной, ты убери, да?
— Разумеется.
Он потопал в прихожей, вернулся, снова маяча в дверях.
— Ты чего такая? Я может, потом на работу сразу. Не понял, ты чего киваешь?
— Ну, киваю. Одеколон, оно конечно. Для тренировки в самый раз.
— Чего? А. Ну да. Я всегда духарюсь, мне его мама задарила, классный. Кончается уже.
Он вошел и сел у колен Киры, глядя снизу веселым, совершенно в таком ракурсе детским лицом. Взялся большими лапами за ее коленки.
— Хотел, чтоб сюрприз, но ты такая сидишь, я прям боюсь. Я там крючков навешал. Как ты просила, для полотенца. Сверлил. Ну натряс пыли немножко. Я б убрал, но тренировка.
Кира улыбнулась, касаясь ладонью его носа и губ. Засмеялась, отдергивая руку, которую он прикусил зубами.
— Ты знаешь, что ты сильно похож на Клавдия? И кусаешься так же.
— Это от любви.
— Он тоже от любви.
— Но-но-но, — грозно сказал Илья, воздвигаясь над ней сидящей, как дуб над травинкой, — я ему шею-то намылю, если к моей бабе полезет.
— Он тут первый был мужик. Так что терпи. Тем более, у вас нечем меряться, яйца коту ликвидировали давно.
— Бедняга. Но все равно, ты ему передай, если нассыт под двери, я нассу в его горшок! Тоже мне, соперник.
— А убирать за вами снова мне, — вздохнула Кира, — иди уже, футболист. Вратарь в одеколоне.
Ворчала для порядка, а сама тихо порадовалась, что вечер будет одна. Казалось ей, или воспоминания придут наконец, или она сумеет приказать им явиться. Второе рискованнее, она может струсить. Но после беседы с собачьим дедушкой риск сильно уменьшился, потому что быть в одной лодке с такими типами Кире не улыбалось, уж лучше ухнуть с головой, и будь, что будет. Главное, чтоб получилось.