— Вот. Я пойду в кухню, сварю нам кофе. Если хочешь в туалет, вон у стойки дверь.
И исчез, тихо зашумел чем-то в проеме полуоткрытой за стойкой двери.
Кира ждала, а из-за стойки наплывал теплый кофейный запах, будто снова наступил новый год: хвоя на ветках, заслоняющих высокие окошки, полумрак, свеча на столе, мигающая огоньком-бусиной. В первые несколько минут мучилась, понимая, нужно бы пойти в туалет, но страшно, вдруг он выйдет, а она там, гремит щеколдой. Но потом встала, поправляя на пустом стуле свою сумку, и все же ушла, с облегчением быстро найдя на стене выключатель и запершись в крошечной кабинке с резким запахом хлорки. Тут сильно шумела вода в трубах, и Кира нормально управилась, помыла руки, разглядывая в узком зеркале над сушилкой свое горящее румянцем, немного испуганное лицо. Старательно улыбнулась сама себе, расстроилась, что улыбка кривая, деревянная, и вообще дурацкая. И вышла, стараясь не думать о своем лице вообще.
А дальше все было прекрасно. Вадим принес чашки, и снова сбегал в кухню — за кофейником. Стол еще больше сделался похожим на новогодний. Насыпая сахар, сказал извинительно:
— Максимыча подводить не хочу. До восьми посидим, потом все вымоем, и я тебя отвезу в город. Так что, пей, наслаждайся, час и десять минут у нас.
Кира поняла, что снова ошиблась, и, вместе с первым разочарованием, будто бежала-бежала, и на полном ходу велели повернуть, пришло облегчение и тихая радость. Правда, она мешалась с недоумением. Ей было бы понятно, если он захочет взять то, что можно взять, наверняка по ее глазам и лицу видно, — можно. А он катает на машине, везет пить кофе, просто пить кофе, да еще просится у какого-то Максимыча, побыть тут. Да чем она все это заслужила? Была бы красавица, чтоб сидеть и смотреть. Или умная, чтоб разговаривать. А тут — коса, вокруг лица растрепались прядки, платье школьное, молчит. Потому что, как с ним разговаривать? Он физрук, да. Но вольно ведет разговор о литературе, книгах, рассказывает про всякие интересные места, интересно рассказывает, а не как пацаны-ровесники, бекают-мекают с матами. Или вот у Тоньки старший брат, матросом ходит за границу. Они с Ленкой как-то были на дне рождении Тоньки, наслушались. Как завел с друзьями про валюту — где баксы, где песеты и как сменять итальянские лиры. А потом про машины. Про приводы и лошадиные силы. В-общем, скучно.
— Гадала на кофейной гуще? — Вадим покачал чашечку, — сейчас поглядим, что нам нынешний год готовит. Ты, кстати, знаешь, у китайцев новый год весной. Мы уже встретили, а они еще в старом живут. Похоже на машину времени, да?
Кира кивала, смеясь. Свет от свечи показывал широкий лоб и густые стриженые волосы, укладывал на них тяжелые золотые блики. И такие же мерцали на ресницах. Когда говорил, губы размыкались, открывая крупные зубы. И Кира теряла нить разговора, кивала, думая, хорошо бы он ее поцеловал, сам. Придвинул стул с мягкой спинкой, обнял за плечи, притягивая к себе. У него такие губы, очень резкие, хотя неяркие, наверное, поцелуй будет сильным, таким… твердым.
Тут Кире стали вспоминаться прежние немногие поцелуи, и это было так неприятно, что она мысли прогнала, стала слушать внимательно.
Вадим сел прямо, торжественно поднял в ладонях чашку и покрутил, заверчивая остаток кофе. Уложил чашку бочком на блюдце, и склонился, рассматривая рисунок. Кира тоже склонилась, прижимаясь к его плечу. От него пахло сигаретами и одеколоном, а еще тонкий запах пушистого свитера, нагретого под курткой, она сейчас висела на спинке стула. Но в чашке вились тайные узоры и это тоже было интересно, тем более — они предсказывали его судьбу.
— Ну? Что ты видишь? — дыхание грело ей скулу, шевелило тонкие волосы на виске.
— Похоже на паука, — севшим голосом ответила Кира, — вон, лапки. Нет, это солнышко. Да?
И подумала, мучаясь нежностью, ты мое солнышко, мой золотой солнечный Мичи.
— Хм, — он покачал чашку, но картинка уже не менялась, показывая темное пятно с лапками-лучами, — ну… я бы предпочел, чтоб это было солнце. Потому что солнце в таком гадании как раз означает, мне повезет и все начинания будут успешны. Ты допила? Давай чашку. Или сама?
Кира подала ему свою чашку. Он сделал несколько круговых движений. Положил, улыбаясь.
— Пусть успокоится. Вот. Теперь можно смотреть. Ого!
— Что там?
Вадим откинулся, с юмором осматривая смущенную Киру, потом изобразил лицом почтение, прижимая к свитеру ладонь.