— Я сразу понял, ты не проста, королева Кира, королева не этого мира. Драконы! Ты как, не боишься драконов?
Кира пожала плечами, потянулась за чашкой — тоже посмотреть. Но Вадим отвел руку, дразня.
— Покажи!
— А ты скажи имя. А то устроилась, я попросил, а ты никак меня не называешь.
— Перестань! — она смеялась, немного смущенно, — Мичи, вот, я сказала, ну дай посмотреть. Это мои драконы!
— Какая собственница. Хозяйка! Держи, я покажу сейчас.
Две головы склонились к наклоненной чашке. Кира с легким разочарованием разглядывала черные кляксы на светлом фарфоре.
— Видишь? Смотри, вот большой, темный. А с другой стороны — поменьше, светлый. Тут гуща реже легла. А между ними темная линия, это конечно, ты. Вывела на прогулку. Как двух огромных Анчаров.
Он говорил так уверенно, и так хорошо улыбался, что Кира заулыбалась тоже. Кивнула.
— Да. Я их вывожу на цепях, потому что они грызут поводки. А черный его все время пережигает. Я его не ругаю.
— Почему? — Вадим поставил чашку на стол, слушая как-то слишком внимательно и серьезно.
— Он же дракон, — Кира пожала плечами, стараясь объяснить ловчее, — ну, он не может по-другому, наверное. Или может, но тогда он что-то потеряет, драконовое, ой, драконовское.
— Драконье, — поправил Вадим.
— Да. Да! Поэтому лучше сделать поводок из красивой цепки, такой, витой, с камушками. Чем все время его ругать.
— Делая из дракона агнца. Ты права, маленькая королева. Ты знаешь, что ты удивительная?
— Неправда.
Кира опустила голову. Ей стало страшно, потому что стыдно, за него, он ведь врет сейчас, непонятно зачем, но врет. Что в ней удивительного. Пусть бы не говорил ерунды, чтоб ничего не мешало любить его, чтоб он — солнце.
— Правда. Только ты не для этого мира. Потому никто не видит. И сама ты не веришь.
— А ты видишь?
Он медленно кивнул, не отводя пристального взгляда светлых глаз. И Кира видела, уже снова смотря на него без неловкости, он не врет, и правда верит. И скажет сейчас, почему.
— Вижу. Потому что я тоже хожу между мирами. Но в этом ты — девочка. И мне это очень нравится, Кира. Смотри.
Он снова принял в руки ее чашку и Кира послушно склонилась, касаясь ухом его щеки.
— Вот, и вот тут.
Голос понизился до шепота, а шепот протекал в самое ухо, потому что губы трогали его, и еще язык — трогал мочку. Кира закрыла глаза, ей стало неважно, что там показывала чашка. Губы шептали — скуле, шее под ухом, уголку ее рта. А потом слова ушли, остались лишь прикосновения, легкие, на шее, в вырезе платья, потом — на ее полуоткрытых губах. И был поцелуй, сначала легкий, как бабочка, потом нежный и настойчивый, а после — долгий, совсем настоящий, уверенный, очень глубокий, так что Кире, обмякшей на стуле с запрокинутой головой и полуоткрытыми губами, казалось — его язык, виясь, проникает через легкие, через желудок, полный щекотных касаний, сразу туда, в самый низ живота, трогая все изнутри.
— Кира, — сказал шепот снова словами, — Ки-ра. Чудная моя девочка. Моя?
— Да…
Ей казалось, никогда не сумеет встать, потому что все расплылось и ниже губ растаяло, будто она снегурочка и прыгнула через костер. Но он поправлял ее волосы, бережно убирая за уши тонкие прядки, вел руками по плечам.
— Нам пора. Время.
— Да.
Ей вдруг захотелось поднять руку, как на уроке, попроситься, а можно я сегодня ничего уже не буду говорить, Вадим Михайлович? Но вместо этого она сделала другое. Поправила косу и встала, крепче удерживаясь на ослабевших ногах.
— Конечно, Мичи. Не будем Максимыча подводить. Поехали.
Теперь она лежала, ошеломленная внезапным своим богатством, с некоторым стыдом вспоминая предыдущие вечера и ночи, когда мыслей у нее было всего лишь о том, как посмотрел, как повернулся, проходя мимо. Эти сокровища потускнели в свете новых. Был поцелуй. Разговоры. А как он слушал, когда она — Кира, пыталась что-то сказать, переводя на скудный человеческий язык свой внутренний космос. И кивал, хотя сама она прекрасно понимала, нет у нее слов, а те что есть — бледны и не подходят. Но он слушал.
Киру волновало это почти так же, как поцелуй, или просто он был настолько восхитительным, настолько великолепным, что и думать о нем можно лишь искоса, щурясь, как на яркое солнце, которое вдруг оказалось на расстоянии губ.
Как прекрасно, что у него есть имя, для нее, и оно не просто ласковое прозвище. Мичи — тропа. Конечно, это тропа к солнцу. Он сам — солнечная тропа.
Думать это было так, будто снова и снова целовать его губы.