— Розу? — предположила Кира, усаживаясь так, чтоб Ленкин локоть не мешал смотреть.
— Розу, — согласилась та, вытаскивая карандаш цвета темной крови, — ахренительную получишь розу!
Острый кончик быстро двигался по бумаге, оставляя не слишком яркий след, Кира следила с некоторым разочарованием, думая мудро, вот, такие с виду прекрасные, а рисуют — так себе. Ленка чертила, трогала линии пальцем, растушевывая, вытаскивала зеленый и черный карандаши, ахала, поднося к губам и нежно целуя. А потом, оглядев рисунок, вытащила из отдельного пенальчика в той же коробке тонкую кисть с прозрачным резервуаром, как у старых чернильных ручек. Снова спела свое:
— Тадам-папамм!
И вдруг тонкие линии под кистью поплыли, становясь яркими, нежными, сплетая оттенки и делая розу совершенно живой.
В несколько штрихов Ленка дорисовала прозрачный стакан, наполненный водой, стебель встал наискосок, преломляясь. И под кистью вода ожила, казалось, наклони рисунок, она качнется к стеклянному краю.
— Это акварельные карандаши. Лучшие в мире. Мне прям страшно подумать, сколько Вовка в эту коробку вбацал. Наверное, три пары джинов можно купить. Блин, я их носить никуда не буду. Спрячу и буду только дома рисовать. Запрусь. И…
Кира осторожно вытащила один из карандашей, зеленый, как майская трава. Повертела, отдавая в нетерпеливо подставленные ладони подружки. И вытащила другой, который прятался в самом углу, притиснутый к черной стенке.
— О! — сказала Ленка, — афигеть. Я даже не знала, что такие делают. Поглянь.
На другой лист легли линии, прямые и волнистые, потом штрихованная полоска. Кисточка тронула цвет, и он из темно-желтого стал вдруг сочным, бронзовым, с тяжелым драгоценным блеском.
Карандаши, прозвенело в голове очарованной Киры. Карандаши! Кто говорил ей это слово и когда? И — зачем?
— Щас, — пела Ленка, — к нему, вот поглянь, только этот.
Плотно к бронзе легла полоса черной штриховки, густая, будто бархатная смола.
— Угольный, — торжествующе объявила Ленка, снова заводя свое — афигеть! Я, блин, таких классных не видела даже, не то что в руках! Тут три черных, этот совсем ночь ночная.
— Лен… Подари, а?
Ленка подняла удивленные карие глаза. Моргнула, соображая.
— Два только, — поспешно поправилась Кира, — эти два. У тебя вон сколько. Тридцать шесть, да? Написано.
— Кирюша, ты чего? Ну, мне они реально нужны, а тебе? Ты же и рисовать не умеешь. Глаза, что ли, подводить? Нет, — решительно закончила Ленка, — не подарю.
— Мне очень надо!
Кире показалось, что она думала об этих карандашах всю свою жизнь, ждала их. И как Ленка не понимает. А еще подруга.
— Дарить нужно, что себе дорого, помнишь, мы про это говорили. С тобой. Вот как раз и проверь себя. Подари мне. А не просто так, возьми, Кира, что я выкидывать собралась.
— Чего ты мелешь? Когда я тебе мусор дарила?
Ленка расстроилась и Кира со стыдом понимала, конечно, она прибежала радостью поделиться, а тут подружка коники выкидывает, да еще оскорбляет. Но не могла отстать.
— Ну, когда. Да хоть ту помаду, так и лежит, сохнет.
— А кто виноват, что ты губы не красишь? Цвет твой как раз. Да блин, я стояла как дура, в магазине, решала. Или тебе купить дорогую, но говняную цветом или дешевую, но чтоб идеально. А ты, значит, посчитала цену? Тоже мне, друг.
Ленка встала, роняя с колен альбом. Подняла и резким движением выдрала лист с розой.
— Даже смотреть не хочу. На, можешь выкинуть. В помойку.
Ушла в прихожую, топталась там, громко вздыхая, потом бросила отрывисто:
— Закрой.
Двери хлопнули. Кира встала, раздумывая, как с Ленкой помириться, и узнать, куда она свои карандаши прячет. А потом, когда уйдет в кухню там, или в туалет…
В пустой прихожей ей стало нестерпимо стыдно. На полу в комнате валялся большой лист, и так странно, роза с него не упала, и вода не вытекла из почти настоящего стакана. Запирая двери, Кира думала, что же нашло на нее? Ну, карандаши. Красивые, конечно. Но и правда, ей они зачем? К чему? Имя свое писать с вензельками? На промокашке. Будут валяться.