Но параллельно с виноватыми мыслями уверенно думалась главная. Нужны, Кира. Вот просто — нужны и все.
Она уже положила руку на тугой замок, притягивая дверь, и тут снаружи толкнулись. Ленка снова протиснулась в прихожую, шурша курткой. Сказала сиплым голосом:
— На.
В Кирину руку легли два карандаша. Черный и бронзовый. Под стук Ленкиных сапожек и треск подъездной двери Кира сжала их в кулаке, ощущая уверенные гладкие грани. Сказала в пустое обиженное пространство:
— Спасибо!
И снова ушла в комнату, разглядывая нежданный прибыток и не понимая, что теперь с ними делать, с этими карандашами. Пока их нужно спрятать, решила она, побежать в школу и срочно помириться с Ленкой. Я положу их… думала, уходя в мамину спальню, где высилось старое трюмо с тяжелым высоким зеркалом, ага, да, в ту шкатулку, которая с моими, детскими всякими цацками. Там есть тайный пенальчик, мама в него не заглядывает, не знает даже. Зато в Кирин письменный стол залезает раз в неделю, наводя порядок, придирчиво вертя в руках все листочки и открывая все коробочки.
Карандаши!
Кира села резко, так, что закружилась голова. Огляделась, прислушиваясь. Вместо торжествующего ветреного гласа с улицы слышались детские крики и посвист вечерних стрижей. В раскрытое окно пролезал томный горячий сквозняк. Она встала, поправляя перекрученное домашнее платье, тонкое, которое для сильной жары. Мысли думались так, будто их перемешивал вентилятор. Илья удрал, на свою тренировку. Карандаши. В старой коробке. Февраль. Мичи — солнечная тропа. Обиженная Ленка, и ее сиплый голос, будто сейчас заплачет.
Кира быстро вышла в коридор, на ходу прислушиваясь, не вернулась ли мама с работы, и спохватываясь (по голой ноге, торопясь рядом, щекотал шерстью Клавдий, толстый, любимый), мамы нет, она далеко, а той мамы нет уже вовсе, пенсия, тетя Алина, телефонные звонки.
В маленькой комнате села на корточки, нетерпеливо выдергивая на себя тугой ящик подзеркальной тумбы. Вытаскивая, бросала рядом с флаконами набитые бумагами пакеты, конверт, полный чьих-то писем, плоскую картонную коробку со старыми инструкциями к домашней технике. Сунула руку в глубину, коснулась деревянной стеночки. Пусто. А где же коробка? Недавно еще думала о ней, наказывая себе вытащить, перебрать и выкинуть лишнее. Где она вообще?
Кира села на пол. Вдруг вспомнилось, из того же февраля. Через несколько дней она попросила у подружки прощения. За свое свинство. Насчет подаренной помады, ну и карандашей.
— А, — довольно сказала Ленка, сидя у себя на тахте и тараща в зеркальце накрашенный глаз, — чует кошка, чье сало. Или мясо? Ты губы накрась. Увидишь, я старалась. Не виноватая я, что она копейки стоила, зато — гармония!
— Карандаши, — виновато напомнила Кира, — я сама не пойму, получилось так. Эти вот бронза и уголь.
— Какие бронза и уголь? — Ленка поморгала, тронула щеточкой ресницы.
— Ну, из набора. Которые ты мне подарила.
— Я? — Ленка закрыла зеркальце, моргая уже просто так, — подарила? Кирюша, у тебя температура, что ли? Все там на месте. Все тридцать шесть. И нет там бронзы, я бы сама хотела. Ничо се, бронзовый карандаш. Да я бы с ним спала и любила бы его. Извини, конечно.
— А, — сказала Кира, совсем растерянная, — ну… ну ладно. Приснилось, наверное.
— Да, — шепотом сказала себе Кира нынешняя, — я ведь так и не нашла их. Будто и правда, все было сном. Все, кроме розы.
Но роза в тонком стакане, которая до сих пор висела у зеркала, в узкой деревянной рамочке, была прописана пурпуром и багрецом, тремя оттенками зеленого, черно-коричневым и светло-синим.
А про два сказочных цвета Кира тогда забыла и сама, как часто мы все забываем то, что невозможно с наскоку объяснить. Тем более, в той реальности много чего наслучалось и без карандашей.
Но где же коробка?
— Вот славно, — обрадовалась звонку мама, — я как раз хотела. Кирочка, помнишь, мы с тобой пекли кексы? Творожные? У тебя остался рецепт, а то я посеяла свою тетрадку. Найди, продиктуй мне, пожалуйста.
В ответ на Кирин вопрос мама недолго помолчала. И с торжеством в голосе упрекнула рассеянную дочь:
— Коробка лежит в шкафу, за шапками. Ну ты, как всегда, Кира, ничегошеньки не помнишь!
— Да, — согласилась Кира, — конечно, как всегда. Мам, я поищу рецепт. И тебе позвоню. Через полчаса.
Коробка нашлась, именно в том виде и с тем содержимым, как помнилось Кире, к ее облегчению. И тайный пенальчик оказался на месте, нужно было нажать пальцем на выступ внутри, он выдвигался, длинный и довольно вместительный. Кира села в кресло, положив раскрытую коробку на колени, обтянутые тонким подолом. Весь пенал занимал свернутый в трубку альбомный лист, примерно такой, на каких рисовала Ленка. Вытащенный, лист развернулся в пальцах, из белой трубки выкатились два коротких карандашика, а с плоскости старой, чуть пожелтевшей бумаги глянуло на Киру строгое женское лицо, поделенное на две половины. Одна — цвета тяжелой бронзы, как горы, окрашенные закатным светом. Другая — бархатно-черная, как июльская ночь. Темный глаз на светлой половине, зеленый, с искрами солнца, затененный иглами солнечных ресниц. И — яркий золотой, чуть прикрытый тяжелым угольным веком, глядел тайно, как глядит ночь на спящего в ней человека. Или наоборот? Ночь, глядящая из черного глаза на дневном золотом лице. И солнце, сверкающее под черными угольными ресницами.