— Мам? Я не нашла кексов. Я вечером посмотрю. Слушай, тут картинка. Рисунок. В старой коробке. И два карандаша. Это кто рисовал?
— Ты, — удивился в трубке мамин голос, — ох, Кира, неужто не помнишь? Ты так прекрасно рисовала. Но все одно и то же. Какую-то волшебницу с цветным лицом. Или принцессу? Жалко, всего один рисунок остался.
— А карандаши, мам? Они откуда?
Мама помолчала в ответ. И Кира снова прочитала ее молчание. Я не помню, или не знаю, но скорее всего, забыла, и это ужасно, нельзя, чтобы кто-то понял.
— Ну как, откуда. Из магазина карандаши. Я тебе покупала. Все время. Они же копейки стоили. Я и краски тебе покупала, акварель, медовая. Ох, ты еще пыталась их съесть, лизала, проверить, на мед. И куда что девалось? Как в школу пошла, рисовать перестала. Совсем. И оказывается, не помнишь даже.
В голосе мамы зазвучало торжество.
— Да, мам, — покаянно сказала Кира, — совсем дырявая память. Как всегда.
Глава 24
Опоздала.
Слово упало на Киру внезапно, она вполне себе спокойно стояла в магазине, рассматривая флаконы с шампунем, решала, купить ли хлебный или порадовать Илью пивным. И вдруг, резко, с паникой, будто вспомнила, что нужно ехать, билет пропадет, день перепутала, нужно срочно бежать собираться, и то неясно, успеется ли.
Больше всего на свете Кира не любила таких авралов, когда все бросать и срочно хвататься за новое. А тут еще непонятно, к чему паническая мысль толком относится.
Да что? В чем дело? — Хотелось спросить у себя самой на быстрой дороге обратно, по улицам, придавленным нежданным июньским зноем, после грозового начала месяца таким неуютным, неудобным.
Дело было в маленькой Кире, которая из прошлого крикнула, наверное, так. Позвала. Или нет? Или она там не подозревает, что опасность совсем рядом, подошла незаметными вкрадчивыми шагами и стоит, ухмыляясь. Тогда тем более нужно поторопиться. Предупредить. Но как?
Радуясь, что нога почти уже не болит, Кира быстро шла, минуя пятнистые тени, проходя жаркие солнечные пятна и снова уходя в тень. И злилась на то, что совершенно не понимает, куды бечь, за что хвататься. Хорошо всяким профи, медиумам или сновидцам, их держат определенные ритуалы. То свечки зажечь, сказать нараспев мантры-заклинания, войти в транс. То улечься, готовясь и закрывая глаза. А как быть Кире, в ее прорванной в неожиданных местах реальности, где каждый шаг или уводит куда-то или — вовсе нет. И происходит это по-разному, без всяких шаблонов.
Может быть, ее нынешний портал — та скамья в тени, вокруг люди, а она стоит пустая, приглашает. Или выход в переулочек, закрытый буйной нестриженой бирючиной. Или — родной диван в комнате, легкий ветерок, колыхающий шторы. Вопрос. В дни мерных прогулок этот вопрос не стоял, потому что Кира могла спокойно сосредоточиться. Видела вокруг себя многое, а еще, чутко слушая себя, отмечая тонкие изменения в себе и в мире, делала верный шаг. Как сделать его, если в мозгу бьется паническое — опоздала…
Она с неудовольствием и одновременно с раскаянием подумала про Илью. Если он дома, нужно приготовить парню поесть, он так трогательно заботится, занимаясь всякими мелкими ремонтами, и это прекрасно конечно, но добавляет Кире обыденных хлопот, не успеешь оглянуться, разогнуть спину, выжимая в ведро половую тряпку, а уже глухая ночь и нужно поспать хоть немного, чтоб выглядеть на свои навранные мальчику тридцать восемь, да хотя бы на свои привычные сорок два, а не усталый полтинник. Но он старается. Но сейчас лучше бы умотал в какую командировку. Или на тренировочные сборы.
Будь я писателем, подумала Кира, проходя тенистый двор и уже вынимая ключи, я бы его и отправила, аккуратненько, чтоб не мешал заново проживать прошлое. Но в жизни кто знает, сколько все продлится. Не выпинывать же парня на месяцы.