Кофе был вкусным, такой умеет делать Илья, а у Киры иногда получался, случайно. В меру сладкий, смягченный молоком, не слишком горячий, но не остывший. Она пила медленно, погруженная в вопросы, которые задавала сама себе. Если дело касается только тебя, Кира, может быть, резоннее снова совершить усилие, и заново вырезать гнилой кусок, запечатать и выбросить? Потом вымыть руки. Встретить чудесного мальчишку Илью, когда прибежит со своей тренировки, накормить, заняться любовью, поехать на пляж, плавать там с ластами, далеко и прекрасно, потом лежать на покрывале, а еще лучше на широкой, как у быка, спине возлюбленного, будто Европа, похищенная им в жаре и ленивой истоме юного лета. А потом сесть за ноут и рассыпать фейерверк солнечных снимков, полных ажурных трав, высокого неба, снежных облачных вершин и серебристой листвы, говоря миру — ты прекрасен, несмотря ни на что. Может быть, именно из-за того, что случилось когда-то, ты и умеешь видеть прекрасное?
За спиной прошел Клавдий, мягкой черной тенью, примерился и взлетел на подоконник, устраиваясь у открытого окна, поднял внимательное лицо, сторожа быстрый полет ласточек.
Отставляя пустую чашку, Кира медленно повернулась к окну. За черным силуэтом вместо летней, уже выгорающей травы и густой зелени деревьев, сверкали пятна усталого снега, и чавкала блестящая грязь под колесами проезжающего автомобиля.
Я не сама делаю это, подумала, смиряясь. Со мной делают. Для меня это совсем не игрушки, не поход в другие реальности с целью пощекотать нервы, я не пошла бы. Сама. Если бы все касалось только меня. Он сказал: ты не для этого мира, королева Кира. В этом тебя не видят. Может быть, он сказал правду? Полагая, что это вполне безопасно, наговорить влюбленной девочке романтических загадочных слов, как бы играя, как бы вместо чтения стихов при луне. Ты уже убедилась, Кира, что мир намного больше видимой его части. И может быть то, какая ты, востребовано не здесь? И — не так? Тогда и отношения с мирозданием могут быть несколько другими, или другими совершенно. Прекрасная Катя, которую учат творить гармонию, и которая спрашивала твоего совета, принимая его с церемонной благодарностью. Куски чужих жизней, поданные тебе, как вещи, принесенные мастеру в починку, чтоб ты сделала что-то, пусть маленькое, но именно ты. Возможно, совершая этим некие подвижки в мироздании.
— Угу, — сказала она вслух, понимая, что не нужно этого говорить, но видимая часть мироздания, в которой — неудельная Кира, к огорчению мамы, не добившаяся в жизни высот и наград, требовала реверанса, — а то, Кира-супермен, ой, простити, супервумен, разлетелась и починила мировой космос.
Насмешливые слова сработали бы, если б изменили заоконный пейзаж. Но за мягким Клавдием все так же происходил тот самый февраль, вернее, поняла Кира, он там кончился, дивным сказочным днем, что случается раз в четыре года.
В зябкой темноте, полной мокрого ветра, Вадим попрощался с Кирой на углу ее дома, том самом, неудобном для всех, где дорожка была разбита в ямы и ее обходили с другой стороны. Обнял, прижимая к себе, и целуя теплые губы, сказал в ухо:
— Этого дня просто нет, здорово, правда? Двадцать девятое. Теперь такой день случится только через четыре года. Ты будешь уже совсем взрослая девушка.
— Мы будем, — засмеялась она. И на секунду пришел маленький страх, потому что он замялся, не сразу ответив. А потом засмеялся тоже, кивая.
— Точно. Мы будем.
Картинки на папках рассказали Кире, которая сварила себе еще кофе и пришла, решительно закусывая губу, снова села, ставя рядом чашку, о том, что следом пришел март. Вдумчивое сидение в кухне, с вопросами, которые она задавала себе, запивая их кофе, кажется, помогло, и Кира не стала медлить над каждым свиданием отдельно, вдруг поняв, что было в них самым важным. Ох, Кира, кого винить в том, что ты решилась доказать свою любовь. Сама решила, и сама двигалась, последовательно и уверенно, будто ты охотница, или терпеливый рыбак. В те дни, как выяснилось сейчас, ты первая предлагала все новые доказательства силы своей любви, одержимая стремлением разбить его взрослую печальную мудрость. Есть вещи, говорил Мичи, которые не сделаешь даже ради любви. И ты кинулась очертя голову, хотя внешне была спокойной и осторожной, ответственной.