Кира смотрела на него снизу вверх, сложив руки на коленях. Ей было неловко и одновременно приятно, а еще пришла маленькая хитрая мысль, вот и отлично, если он так думает, значит, я нужна-нужна-нужна ему. А еще прекраснее то, что Кира и правда такая, а если чуть-чуть не дотягивает, то нужно постараться и стать именно такой. Знать, что именно ему нужно — вот что важно. Я ведь не хитрю, оправдалась она мысленно, я правда хочу быть именно такой.
— Перестань! — закричала Кира в тихой комнате, — ты не видишь, он ловит тебя? Расставляет ловушки. Тоже мне, охотница Кира.
— И ты думаешь, я смогу рискнуть и потерять такое, из-за каких-то обыденных отношений? Секс? Да будет еще секс, у нас будет. Я не инвалид какой, прекрасно себе потерплю.
Его уверенное обещание завершило воспоминание в воспоминании, и Кира снова оказалась в цветущем апреле, на пороге деловитого школьного мая. В ее шкатулке прибавилось драгоценностей. Рядом с поцелуями и его словами там легло сверкающее мечтой обещание «у нас будет». А значит, и летом все сложится прекрасно. Не может быть по-другому, ведь она верит, а он обещал.
— Май-баловник, — задумчиво сказал Вадим, — что-то там веет, своим покрывалом. В мае полно дел, Кира, боюсь, не смогу никуда тебя повезти. Не печалься. Зато у меня есть секрет, он же сюрприз, но чтоб он по-настоящему случился, нам нужно все обдумать.
Он посмотрел на часы. Отряхнул с джинсовых колен пыльцу.
— Пора ехать. Майские протянутся числа до тринадцатого. Там всего две недели до июня. Садись.
Он не стал ее целовать, и Кира затосковала, маясь и украдкой взглядывая на задумчивый профиль. Вадим постукивал пальцами по пластику руля, не торопясь заводить машину. Потом повернулся к ней.
— Я хочу пригласить тебя домой. После майских. Сможешь прийти? Только нужно совсем осторожно. Чтоб не видели соседи и чтоб твои тоже не знали. Ленка твоя.
— Никто не узнает, — быстро сказала Кира, — ты скажи, когда.
— Я бы хотел забрать тебя на ночь, — закончил Вадим.
И Кира застыла, собирая разлетающиеся мысли. Он покачал головой, беря в ладонь ее руку.
— Ничего не станем делать, Кира, просто вечером удобнее зайти, а рано утром выйти. Совсем рано. Я хочу толком поговорить о том, что будет в июне.
— Да, — сказала она, плохо понимая, — конечно, да, Мичи. Скажи, когда, я придумаю что-нибудь.
— Ты молодец. Придумай толковое, ладно? Хотя, что я тебе. Ты умница, поразительно, какая умница, мне никогда не было так спокойно и хорошо.
Под локтем на подушке дивана мигал телефон, мешал, и Кира, морщась, перевернула его. Потом, спохватясь, взяла посмотреть.
— Алло. Да, Илюша? Что?
— Как что? — удивился далекий голос, — а «я тебя люблю, скучаю»? И вообще, я уже иду домой. Пописяю только вот. В кустах.
— Куда домой? — Кира говорила отрывисто, совсем не понимая, какие именно слова. И не обратила внимания на обиду в голосе.
— Не знаю куда. Наверное, к себе иду. На пятый…
Он замолчал выжидательно. Потом повторил, уже с нажимом:
— На пятый. Гуляться буду. И вообще, ко мне Плетень просился, с подругой. Ночевать.
— Да. Хорошо, Илюша.
— Хорошо? — изумился тот, треща кустами так, что Кире стало слышно, — не, ну нормально! Хорошо… Я сказал, с подругами. Ко мне.
— С подругой, — поправила его Кира, нетерпеливо глядя на цветной квадратик, там, как на игрушечной стенке кукольного дома — картинка в желтой рамочке, и нужно измениться, сосредотачиваясь, суметь подойти совсем близко. Увидеть подробности и развернуть их. Тут не до Ильи с его обидами.
— Прости, — сказала она, — правда, прости. Мне срочно нужно поработать. Погуляйся там в свои игрушки, ладно? И я тебя люблю. Скучаю.
— Точно?
— Еще бы.
— Цьомаю, Кира.
— Да. Чуть не забыла. Если приведешь Плетня, с подругами, я им откручу головы. Все три. Ясно вам?
— О, — обрадовался Илья, — теперь нормально. Час тебе хватит? Два? Ладно, два.
В квадратике посреди темноты светлело лицо, за ним смутная штора на ночном окне, прямой линией, и какие-то неясные блики, как от стекла на полках и в шкафах.
Бабочки, с тоской подумала Кира. Там по стенам такие квадратные рамки, в них под стеклом бабочки, с распахнутыми крылышками, цветные, светленькие совсем и еще — сочные, бархатные. Все как одна — мертвые, насаженные на невидимые булавки. Может, их там и не было, булавок, это все устоявшийся образ, штамп — бабочка на булавке, но Кира знала, невидимые — они там были.