— Я не злюсь, — поправила себя шепотом, — мне страшно.
Наверное, именно этот страх нужен Пешему. Или будет еще? А тут даже два страха. Первый — страх одиночества, когда совсем никто не придет защитить, если вдруг что. И второй — страх узнать, что случилось в июне.
«Второй страх — не страх, это твоя трусость, Кира. Оказывается, есть разница».
Она встала, выпрямляя затекшие колени, встряхнула подол тонкого платья, он упал мягкими складками. Жарко, очень жарко, но по плечам тонкое дуновение от края шторы, а вдоль спины — ледяные мурашки. И еще этот ужасный звук. На дальней окраине шла великая городская стройка, там днем и ночью тяжко ухала машина, забивающая сваи, и Кира смеялась, морщась — наш Мордор. Днем звуки терялись за прочими, а ночами выходили вперед, от своей дальности еще более жуткие, угрожающие.
Стоя с теплым мобильником в руке она вспомнила, как во время своей давней поездки в Будапешт попала в подземные лабиринты, купила билетик и бродила одна, помирая от страха и нервно смеясь над собой. Там, под землей, в переходах, редко освещенных тусклыми огнями, страх делался специально, для щекотки нервов, и такой звук там был тоже. Тяжко бухало нечто, в самом дальнем конце, в недрах колодца на последней точке маршрута, куда нужно было дойти, потому что там — выход на верхнюю лестницу. Кира знала, это просто магнитофон, крутит и крутит одни и те же звуки, но были они ужасными, идти на них не хотелось, а надо. Чтобы снова попасть к солнцу, нужно было пойти к страху, окунуться в него и после — выйти. Оказалось, билет куплен был в репетицию того, что происходило теперь. Только теперь все было настоящим. Прошлое наливалось силой, становилось реальностью, пугало все сильнее.
— Илья, — сказала она в телефон, стараясь, чтоб голос не дрожал, — что? Подожди, я не поняла. Черт. Ты там напился, что ли? Что значит, немножко совсем? А кто там шумит?
— Девок нет, — убедительно возразил Илья, слегка невнятно, — мы так тут. Сидим. Кира?
— Дома? Вы дома сидите?
— Что? А. Нет. Я тут уехал, немножко. Генка забрал нас. С Плетнем. Футбол смотреть. Ну я через час уже буду. Мы в Камыше, Кира. Девок тут нет.
— Дались тебе эти девки. Через час? Автобусы не ходят уже. А вы там датые. Не вздумай на машине, понял?
— А я пешком!
— Ага. К утру дойдешь как раз.
Она прервала вызов, и пошла в кухню, кинув телефон на диван. Вот так всегда, когда нужен, сильно-сильно, то нет его.
В кухне чернело окно, улица внимательно разглядывала Киру, ее оранжевое платье с тонкими лямочками, волосы, наспех заколотые деревянной шпилькой. Поспешно подойдя, Кира задернула штору, а та мгновенно надулась, стремясь открыть глаза ночи. Забыв, что хотела, Кира ушла снова в коридор, прокралась, будто чужая в своем доме, в маленькую комнату (а страх становился все сильнее, с каждым далеким ударом из Мордора нарастал порциями), быстро включила свет. Лампа под потолком светила неярко, казалось, ей тоже страшно.
Он не придет, думала Кира, садясь на корточки возле высокого трюмо и выдвигая ящик, полный маленького прошлого — заколки, резинки, браслетики, билеты в цирк и зоопарки. Не придет, будто нарочно, давая мне время до утра, чтоб я досмотрела эти ужасные папки, чтоб я снова оказалась там, куда стремилась когда-то, так сильно, так горячо, мечтая каждый вечер, планируя и прикидывая каждый день. Бедная маленькая глупая Кира, изо всех сил бежала сунуть голову в петлю, насадиться на безжалостную булавку, чтоб после ее рассматривали, дивясь нежности и яркости простертых крыльев. Почему Бог позволяет нам выбирать неверные пути и хотеть их? Почему не предупредил тогда? Нашел бы способ! Подал какой знак или совершил нечто, чтоб отвести беды…
Коробка легла в руки, внутри палец нащупал выступ, выталкивая длинное тайное отделение. Мама сказала, жаль, остался всего один рисунок, с волшебницей. Или — принцессой? А кто положил его именно сюда, в отделение, о котором не знала мама? И кто изрисовал странные карандаши, оставив короткие огрызочки длиной в мизинец? Если рисунки творила маленькая пятилетняя Кира, как же карандаши попали к ней, от Киры подростка?
Свиток в руках Киры развернулся, не показывая рисунка, просто стал толще, не желая помещаться обратно, в тугую узкость. Она положила зыбкую бумажную трубку на подзеркальник. Взяла короткий бронзовый карандаш с полустертой золотой надписью. Внимательно осмотрела, изыскивая какие-нибудь приметы. Если бы это интересная книжка, обязательно нашлась бы какая щербинка, памятная оттуда, из юности. Чтоб убедиться — те самые карандаши. Но память ничего не подсказала ей, будто снова предлагая — выбери сама, Кира. Хочешь, это будут именно они. Хочешь, ты сама наколдовала себе два волшебных карандаша, нужных, чтоб нарисовать женское лицо двух главных цветов — цвета яркого дня с темной ночной сердцевиной в нем, и цвета бархатной ночи, непроницаемой, но с солнечным зрачком, дающим надежду. Сама отправила их в прошлое, которое в твоем прошлом уже было прошлым. И теперь, наконец, дождалась результата. Рисунок, портрет, карандаши. И ты перед зеркалом, Кира.