— Моя девочка. Самая красивая. И — моя.
— Твоя, Мичи.
Платье было красивым, но радостнее всего было понимать — он любуется ею, ему нравится Кира, и она — совсем его Кира.
Тут же синее платье было снято, и они снова легли, Мичи был нетерпелив, дышал часто, немного грубо повертывал Киру, так, что она вспомнила первое — прости, не смог удержаться, не сумел. От этого она совершенно улетела, впервые в жизни испытав полное, ослепительное наслаждение, а не ту физическую сладость, которая уже была ей знакома.
— Мичи…
Ей хотелось говорить без перерыва, они лежали, тяжело дыша, и он молчал, касаясь локтем ее горячего бока. Внутри все таяло и требовало немедленного еще чего-то, чтоб он понял, как ей с ним счастливо. Она сказала имя и остановилась. Вдруг понимая, что тысячи мелких слов не докажут ему. Не расскажут о том, что она испытывает. Нужны самые важные. Немногие.
— Мичи. Я так сильно люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Понимаешь? Совсем все.
Кира на склоне дернулась, вскочила, глядя в ночную пустоту перед раскрытыми в прошлое глазами.
— Нет! Не надо!
Но девочка в прошлом упрямо повторила, будто ставя на сказанном печать:
— Совершенно все! Честное слово.
Мужчина сел, всматриваясь в ее лицо, такое взволнованное. Покачал головой, касаясь пальцами ее плеча, потом губ.
— Не надо, Кира. Ты не понимаешь, о чем говоришь.
— Понимаю! — она тоже села, беря его руку и целуя ее, — ты не можешь мне запретить! Не имеешь права. Я люблю тебя. А у меня ничего нет, чтоб подарить. Но я хочу сделать тебе подарок! Настоящий. Большой. Пойми ты.
Она замолчала, мучаясь тем, что слова повторяются и повторяются. Как сделать так, чтоб он понял, ее любовь — больше мира, больше всего, что в мире существует.
— Огромный! — добавила сердито, моргая мокрыми глазами, — и не надо, как будто я совсем маленькая. Я достаточно большая, чтоб спать с тобой и делать всякое. Женское. Значит, я могу сделать тебе взрослый подарок!
— Кира! — Мичи вскочил, заходил между кресел и диванов, пиная босой ногой лежащие на полу свои брюки, рубашку, — ты путаешь, Кира! Секс, он может быть с девочками, в смысле, для него не обязательна зрелость, вон на востоке замуж выдают девчонок в двенадцать лет!
— Не любовь!
— Что?
— То секс. А мы занимаемся любовью, ты сам это говорил. Сто раз. Зачем ты споришь! Ты учил меня быть женщиной, я стала женщиной. Ты радовался. Теперь я тоже хочу порадоваться.
Она смотрела на него отчаянно, изо всех сил желая, пусть поймет!
Мичи встал над ней, с удивлением на красивом лице. На голом животе билась маленькая мышца и Кире немедленно захотелось ее поцеловать, тронуть языком, прижаться лицом к его коже.
— Тебя это порадует? Тебя? Ты станешь счастлива?
— Да! Да и да. Сто раз. Да.
Она уже улыбалась. Он понял!
— Это царский подарок, Кира, — он сел рядом, беря ее руку, сжимая по очереди каждый палец, — королевский. Не зря я сразу увидел, ты именно королева. Но вот представь…
— Ты опять?
— Помолчи. Там, за домиком сторожа, кошка, я видел, ты туда бегала. С котятами, да? Смешные такие, маленькие.
— Черный особенно, — засмеялась Кира, подавая Мичи вторую руку, и он стал бережно массировать ее пальцы.
— Черный да. А теперь скажи, если я попрошу тебя. Ты пойдешь и убьешь котенка? Черного.
В светлой комнате встала тишина, звонкая от солнца, и совсем короткая. Мичи внимательно следил, как меняется выражение на лице девочки. Сначала — будто он дал ей пощечину, потом пришло удивление, и сразу же сменилось мучительной болью. Губы шевельнулись, рот приоткрылся для ответа.
Но он стерег и не позволил ответить.
— Я никогда, слышишь, моя Кира, никогда не попрошу тебя причинить вред кому-то. Ты понимаешь? Это условие, на котором я принимаю подарок.
— Пообещай мне.
— Уже обещаю.
— Нет, — она села напротив, с таким облегчением и такой горячей благодарностью на лице, что у Киры закололо сердце, — я тебе верю, ты знаешь. Другую вещь пообещай. Ты обязательно попросишь у меня что-то. Серьезное, большое, чтоб я смогла для тебя это сделать.
Кира на склоне сжала кулаки, огляделась, выискивая, что бы такого швырнуть или разбить о камни. Но рядом лежал только штатив, рюкзак, на нем сумка с камерой, и она пожалела вещи. Покраснела, коря себя за скаредность, и бухнулась на валун опять, изумляясь собственной настырности. А заодно радуясь, что спровадила Пешего и не потащила его к самому дому. Потому что ту Киру вряд ли сейчас проймешь хоть чем. Не девка, а танк, прошептала сердито, и добавила безнадежно — и дура, полная дура.