Дорога белела, рассказывая, что укатана она по тому самому камню, получается, не грунтовка, а каменка. Хотя, вспомнила Кира, это ведь птица — каменка. Нужно посмотреть, есть ли свое название для дорог, выбитых в камне и незамощенных.
И впереди белела ярче дороги крошечная пирамидка обелиска на склоне холма. Там начиналась Крепость. У нее, конечно, была своя биография, экскурсоводы рассказывали ее туристам, то покороче, то развернуто — в зависимости от цены и времени экскурсии. Но кроме официально утвержденного текста, кроме досужих рассказов и местных баек, даже кроме связанных с лабиринтами и переходами легенд (старики говорят, что… а еще там видели недавно… и тд, и тп), было еще то, на что все больше настраивалась Кира, снимая с себя слой за слоем шелуху опосредованного, сказанного или привычно запомненного, услышанного от кого-то: голос самого места, в том виде, в котором его приняли к работе ('здесь будет город заложен'), обустроили и оставили жить дальше, особым образом организовав пространство. И оно, просыпаясь и оглядывая себя, вдруг стало существовать само, как некая мыслящая структура. Своим, особенным образом мыслящая.
Простой пример, думала Кира — арфа ветра. Предмет («сооружение» — она поморщилась неблагозвучности нужного слова), встроенный в окружающий мир настолько гармонично, что он оживает, давая пространству голос. Это, если пришлось бы кому рассказывать о том, что она видит и ощущает. Как-то разобъяснить то, что для себя объяснять не нужно.
Места Киры звучали у нее в голове, то полно, как большой оркестр, то шепотом, как мягкий голос нехитрой дудочки. И она, поразмыслив, решила не селить в каждом месте своего демона, который будто бы шепчет или поет, в общем, говорит, ведет диалог, общается. Для нее сами места имели свои голоса, а заселение демонами — уже адаптация к человеческому образу мышления. Кто говорит со мной? Кто говорит со мной здесь? Для Киры «здесь» из прекрасных строчек любимой песни и было — «кто». «Здесь» говорили с ней, и чем дальше, тем чаще и сильнее.
Глава 8
Крепость была построена в девятнадцатом веке, военное, то есть фортификационное сооружение, сотворенное не на виду. Каменные улицы, казематы и равелины прятались ниже уровня почвы, и травяной дерн накрывал каменные крыши казарм и оружейных складов. Так что издали это было просто заросшее травами холмистое пространство, откуда местами торчали внезапные кроны деревьев. И только подойдя вплотную, можно увидеть спуск, мощеные витые дороги, за поворотами которых открывались мощные стены с арками в помещения и черными входами в длинные туннели, пронизывающие холмы.
Поверху гулял свежий морской ветерок, светило полуденное солнце, а внизу стояла дремотная тишина, птицы тенькали в темной листве софор и акаций. Дугами раскидывались над старыми колодцами ветки шиповника, полные белых и розовых цветков. Кира медленно шла по вырытой в холме дороге, останавливалась, поднимая новую камеру. Иногда вытаскивала из сумочки привычную мыльницу — продублировать снимок, на котором — желтая от солнца стена, на ней вперемешку зеленые листья и тени от них, сводчатое окно с квадратом света на пыльном полу. Покинутая давно, крепость не казалась заброшенной, и Киру сперва волновало, найдет ли она нужные кадры, сумеет ли. Но снимать было так упоительно, так торжествующе голубело небо над острыми закраинами скал, в подножиях которых четко рисовалась каменная кладка, что она махнула рукой, и стала просто ловить камерой то, что останавливало взгляд.
Издалека слышался смех и крики. Там, в первой от моря линии зданий и выходов, знала Кира, есть чудная поляна, под зеленой сенью высоких тонких акаций. Очажок, бревнышки вокруг, вылощенные любителями пикников с шашлыками. Она пару раз ходила туда со Светкой и ее подружками, жарили сосиски, таскали из зарослей боярышника хворост для костра, а после спустились к морю, узкой кривой тропинкой, прорубленной в желтой скале. Плескались, смеясь, и к закату, усталые и совершенно довольные, брели к остановке с полными руками степных цветиков. Шашлычное место радовало Киру еще и тем, что мощно притягивало любителей праздного отдыха, они оставались на поляне, будто приклеенные и не бродили по огромным пространствам мощеных улиц, ныряющих с солнечного света в густую каменную темноту. Так что, можно было побыть одной, изредка встречая таких же гуляющих, но те не мешали. Мелькнет за поворотом велосипед, ведомый спешенным всадником, или тетка с пакетом, полным ягод шиповника. А дойдешь, свернешь — уже никого.