Держа в опущенной руке фотокамеру Кира прошла знакомый коридорчик, немного опасаясь того, что купол за полгода замусорили и изрисовали гадостями. Но внутри все было почти, как раньше. Немного прибавилось картинок, в центре кто-то уложил квадратные камни, видимо, сидеть, говоря с эхом. В круглой комнате не было углов, и рядом с проемом в соседний громоздился сдвинутый накопленный мусор: пакеты, обертки, вперемешку с мелкими обломками серого камня.
— Привет, — поздоровалась Кира, снимая рюкзак и ставя его на центральный камень.
Купол ожил, рассказывая и перебивая эхо эхом. Улыбаясь, она вынимала штатив. Развинтив ножки, бережно закрепила на площадке зеркалку. И оставив рюкзак, пошла бродить вдоль круглых стен, переставляя штатив и припадая к видоискателю. Камера послушно щелкала, показывая на экране дивные сочетания мягкого света, прямых и скругленных каменных линий, темных теней.
Насытившись сумрачной геометрией света, Кира посидела, отдыхая и перекатывая во рту лимонную конфетку. Пожалела, что не взяла чего посытнее, ее последние прогулки стали нагонять настоящий голод. Ну, подумала она, если время в них будет таким прыгучим, то и неудивительно. А еще жаль, что сегодня сюда пришла одна. Одной неловко много болтать, а хочется послушать чудесное эхо. Жаль, оно никак не желает записываться на диктофон, пробовала уже, и с Ляной, и Светка ходила тут, деловито крича в микрофончик. На записи обычные скучные слова, иногда перекрытые шуршанием.
Кира сунула смятый фантик в карман ветровки. Рассеянно скользя взглядом по старым и новым надписям, поворачивалась. И замерла, сжимая в кармане руку в кулак. Сердце заныло.
МОЯ ДЕВОЧКА — сообщали острые буквы на закопченной стене, выше уровня глаз стоящего человека.
Мало ли, попробовала уговорить себя Кира, напряженно разглядывая острые очертания высоких букв, такие знакомые — по надписи на бетонной ограде старой лестницы. Эти два слова были оставлены слева от проема, и последняя буква А обрывалась, недописанная, как раз над линией выхода в соседний купол.
Там ничего нет, беспомощно сказала себе Кира, вытаскивая из кармана стиснутый кулак, да глупости, если бы дырка, понятно, но стена над проемом гладкая, он дописал бы тут. Не на другой стороне.
— Он? — спросило вдруг эхо в ответ на шуршание куртки, уточняя, и заговорило быстро, уже уверенно, — он-н, он-он, он!..
— Нет, — голос Киры возвысился и сорвался, она глотнула и повторила, — нет!
И замолчала, слушая. Но эхо, увлекшись предыдущим словом, кажется, не обратило внимания на ее протест. Или Кира временно оглохла от волнения, так бывает, вроде и говоришь, а не слышишь, что именно.
Она встала, машинально проводя руками по куртке, оглянулась на свой рюкзачок, он казался терпеливым котом, а больше ей не у кого было просить молчаливой поддержки. И ватными шагами двинулась к надписи, глядя испуганно, будто боялась, что буквы прыгнут и нападут, целя в шею и лицо острыми концами.
Они и прыгнули. Как только вошла в низкую арочку, выпрямилась, оглядываясь. И подняла руки, защититься от слов и строчек, которые кричали со стен, ей.
МОЯ ДЕВОЧКА! — вопила жирная надпись напротив.
ТЫ НЕ ЗАБЫЛА? — вторила ей другая, пониже.
ОБЕЩАНИЕ, ДЕТКА, ТЫ ОБЕЩАЛА!
САМЫЕ ЛУЧШИЕ СЛОВА. ТЫ МНЕ. ТЫ ИХ МНЕ.
НАВСЕГДА! ВМЕСТЕ, МОЯ, ВМЕСТЕ!
И вокруг, линиями, волнами, свешивая концы строк, задирая их, мельча буквами и растягиваясь росчерками, мельтешило написанное, и оно же шелестело и шуршало переплетенным эхом, толкая в уши и вползая в голову.
Кира не стала читать посланий. Закрывая глаза, попятилась, наткнулась локтем на край проема, проскочила, неуклюже ступая, и выпрямилась с другой стороны, покачиваясь и держась за пачкающую стенку. Сердце сильно бухало, до боли в ребрах. Память стучалась в мозгу, требуя внимания, но Кира запретила ей воцаряться. Не для того она когда-то потратила столько сил, чтоб прогнать, запечатать, избавить себя от куска собственной жизни. Вырезать его, как вырезают испорченный кусок, потом заворачивают трижды и уносят прочь, чтоб ни запаха, ни пятнышка. Потом моют руки…