В конце-концов, справедливо решила она, сидя на диване и неторопливо сметывая раскроенный прекрасный шелк, Пеший не виноват, что она такая шустрая, он дал на задание неделю, так что времени еще полно.
Но к вечеру второго дня все же заглянула в почту, заранее улыбаясь и репетируя ответ на возможный ответ. В ящике было пусто. Она снова рассердилась, на этот раз на Пешего. Потом расстроилась. Ближайшее будущее потемнело, как солнце, скрытое густой облачной пеленой. В нем была безработная Кира, как выражалась мама — неудельная. Не у дел, значит. Женщина крепко за сорок, которая ничегошеньки в жизни не добилась, с точки зрения социума. Ну, родила дочь, отправила ту замуж. Ну, поработала на государство половину своей взрослой жизни, а потом, когда государство стало разваливаться, потом превращаться в другое, потом валиться снова, махнула рукой на него и поработала уже на себя, с точки зрения рьяных — никак. Не сделала карьеру, не прославилась. Хотя разве должна была?
С маминой точки зрения — должна. Обязана была и прославиться, и сделать карьеру, и увенчаться всякими лаврами. Потому что тогда бывший муж узнал бы, как прекрасно воспитала Татьяна Плещеева, в браке Василевская, их совместную дочку. Разве он так сумел бы…
Но Кира уже миновала границу, за которой все поступки вершатся или для родителей или вопреки их желаниям. Вычитала где-то, что граница проходит как раз в сорок лет и поразилась тому, что вроде бы взрослые, давно уже семейные и работающие люди, оказывается, полжизни ведут зависимый диалог. Но вероятно, это для чего-то нужно, подумала тогда, и дальше волноваться и митинговать не стала. Просто жила своим умом. По мнению мамы, жила совершенно неправильно и совсем бесполезно. Да и пусть, с тех пор как мама уехала помогать своей старшей сестре, Кириной тетке Алине, они почти не ссорились, дозируя телефонное общение и видясь пару раз в году.
А все же будет приятно, прикидывала Кира, снимая халат и бережно натягивая сметанное белыми нитками длинное платье, если мои фотографии появятся на приличном сайте, с предисловием редакции, да еще не единожды. Это конечно, не публикация в местной газете, о чем мечталось маме, чтоб все соседи ахнули и зауважали, но тем не менее.
Свидание с будущим платьем снова происходило в маленькой комнате, раньше она была маминой. И теперь тут большинство вещей ее, фарфоровые старинные статуэтки на новом комоде, большой шкаф с черными полированными дверцами, в нем висят мамины блузки и пара плащей. И зеркало. Еще бабкино, из старого гарнитура, высокое, с толстым, граненым по периметру стеклом, и тоже черной подзеркальной тумбой, уставленной флаконами с фигурными стеклянными пробками. Флаконы почти все были пусты, а те, в которых на донышках оставались духи, пахли уже не ими, а душным, крепким запахом старого спирта и тяжелой отдушки. Но выкидывать их у Киры не поднималась рука, так были хороши в своей рифлено-граненой солидности.
Разглядывая себя в слегка дымчатой глубине зеркала, вспомнила, там еще два ящика, в тумбе, полные семейных мелочей, многое принадлежало совсем маленькой Кире: плетеные резиночки для волос, заколки, альбомчики с наклеенными красавицами, которых первоклассница Кира вырезала из журналов. В нужном настроении надо бы сесть и все перебрать, без жалости выкидывая негодящее. Оставить самое трогательное, чтоб показать Светке, и кто там у нее родится, если девочка, то ей потом-потом тоже будет интересно.
Платье, как всегда во время первой примерки, было красивым и неуклюжим одновременно. Прекрасно ниспадали тяжелые полупрозрачные складки, топорщился на груди излишек, его убрать в вытачки, а на бедрах чуть заузить, и книзу немного расширить, совсем чуть-чуть… Прекрасные женские хлопоты.
Кира затянула лишние складки обнаженной рукой, расправила плечи, пальцами другой руки приподняла ткань над коленом, плавно копируя жесты красивой Кати. В дверь позвонили и она, приподняв подбородок, отправилась открывать, стараясь ступать царской, привычно царственной походкой. Это соседка, она обещала зайти принести что-то там подписать, для ЖЭКа с ремонтом подъезда.