Гремя задвижкой, Кира услышала негромкий голос, сказавший в самое ухо уверенно, со спрятанной в нем улыбкой:
— Королева Кира.
Она застыла внутренне, хотя сама только что думала этими же словами, подшучивая над отражением в старом зеркале, но голос, не ее голос, чужой, сделал слова угрожающими.
Двери уже открывались, и Кира успела подумать, вернее, не думая, защитилась от сказанных кем-то слов другим, случайным, стремительным, как вскинутая для защиты рука.
«Карандаши!»
Больше времени не достало. За полуоткрытой дверью, где должна бы стоять соседка с листом, заполненным подписями, высилась мужская фигура, кто-то здоровенный, темноволосый, медвежьих пропорций, с белеющим в полумраке лицом.
— Здрасти, — сказал, поспешно отступая на шаг, видимо, в ответ на выражение Кириного лица, протянул руку, на ладони лежало что-то блестящее, — я кричал. Вы потеряли вот.
— Я?
Она пригляделась к блеску, с трудом узнавая голос, ну да, в тот день умерших живых, окликнул, она не стала оборачиваться.
— Батарейки, — помог великан, — с кармана упали.
— Спа-сибо…
Он топтался, шумно дыша. Кира протянула руку, спохватившись, встала на порог босой ногой, неловко улыбнулась предрассудку. Не через порог, кричала мама, когда возвращалась, забывая ключ или кошелек, хоть ногу поставь. Кира ставила ногу.
Батарейки упали в ладонь, парень выдохнул, разводя руками в блестящих кожаных рукавах. Улыбнулся откуда-то сверху. Кира вежливо улыбнулась в ответ, поднимая лицо. Какого же он роста? Метра под два?
Улыбка сделала лицо совсем детским, и тщательно выращенная фигурная бородка показалась нарисованной черным фломастером.
И сколько же ему лет? Тридцать? Двадцать восемь?
— Меня зовут Илья, — рассказал посетитель, — я в соседнем доме живу, у меня окно как раз напротив вашего, только на пятом этаже. Я вас давно вижу. Ну, не в окно. Нет в окно, только не в ваше окно, а в свое.
Он остановился, серьезно обдумав сказанное:
— Чего-то наплел, сам сперва не понял, чего. Но вроде ж понятно?
Кира кивнула.
— Вот, — вдохновился Илья, — и вы вообще не такая. Как все. Потому и смотрю. А тогда я не пошел за вами, потому что вы быстро удрали. Но я же знаю, где квартира. Сто раз видел, вы зайдете и хоба, свет загорается. Шторы там, то се. Так что, принес.
Повисло молчание. Кире стало неловко, но не приглашать же в дом мгновенного нового знакомого. Кстати…
— Я Кира.
Она улыбнулась, так широко, как умела. Сдерживаясь, чтоб не уточнить на всякий случай, «а ты живой или как», заговорила быстро, с некоторым дежурным кокетством, чтоб приятно закруглить беседу, не доводя ее до топтания с молчанием:
— Надо же, я не заметила, как выпали. Хорошо, в пакетике, а то посеяла бы набор, жалко. Еще раз спасибо, Илья, теперь соседями будем. Очень рада.
— Я тоже, — кивнул Илья, и отступил еще на шаг, берясь рукой за перила, — вы как захотите, давайте вечером выйдем, ежиков смотреть.
— Что? — не поняла Кира.
— Ежиков. Они сейчас дерутся. Кругом в кустах. У меня фонарик хороший, полицейский. Настоящий. Я буду светить. А вы там снимете, вдруг вам надо. Вы же все время снимаете. Я видел.
— Ежики. Да. Илья, замечательно. Конечно, выйдем, ежиков смотреть.
Она почти закрыла дверь, кивая и сдерживая смех, когда он вернулся, в узкую щель блеснул темным, совсем шальным глазом.
— Платье у вас — улет. Я пойду?
— О, черт. Какой комплимент. Я его не дошила еще.
— Так, — Илья задумался на секунду, — завтра я на работе, а послезавтра у меня день рождения. Так что в среду?
— День рождения. И сколько тебе стукнет? Извините, вам.
Он махнул рукой, разрешая:
— Нормально! А сколько дадите?
— Тридцать два? — наугад предположила Кира.
У Ильи раскрылись глаза, он замотал головой.
— Двадцать восемь? — Кира засмеялась, становясь в дверном проеме удобнее и не замечая, как линолеум студит босые ноги.
— Двадцать один, — важно признался Илья, тоже удобнее прислоняясь к перилам.
— О… а…
Кира совсем растерялась, не зная, как и что говорить. Только подумала, насчет Светки, ох божечки, ее дочь старше мальчика на четыре, нет, уже на пять лет!
— Ежики в среду, — напомнил Илья. С сожалением отклеился от перил и вдруг заорал в светлый квадрат улицы ответом на чей-то сердитый крик, — да тут я! Иду!