Кира запела, кружась по комнате и растрепывая длинную косу. Расплела и поднимая волосы руками, всмотрелась в зеркало. Вздохнула, бросая по плечам длинные пряди. Мама, конечно, права. Совершенно Кира никакая. Волосы серые. Глаза серо-зеленые, лягушачии какие-то. Грудь маленькая совсем. Лицо? Просто какое-то овальное лицо. Еще и нос широкий, почти картошкой. Нет, чтоб маленький, прямой, с ровным кончиком.
Халат мешал и она, сперва задернув шторы, сняла его, кинула на диван, разглядывая теперь Киру в белом лифчике и голубых трусах с бледно проштампованной бабочкой на боку.
Лифчик некрасиво топорщился великоватыми чашечками, и лямочки, Кира присмотрелась, сводя брови, кажется, затерлись по блестящему дешевому атласу. Расстегнув пуговки на спине, сняла его. Стянула трусики, те упали, щекоча колени. Кира, искоса глядя в зеркало, переступила ногами, чтоб свалились совсем. И, чувствуя под ступней мягкое, снова страдальчески свела брови. Совсем непонятно, есть ли хоть что красивое в ней. Ну, фигура, талия есть. Ноги так себе, коленки торчат. Живот хорошо, гладкий и плоский. Кира его втянула, чтоб вовсе прилип к позвоночнику. Но внезапно глянула на лицо с надутыми щеками и сжатым перекошенным ртом, с шумом выдохнула, сердясь. Угу. В одном месте убыло, в другом прибыло, как тетя Вера говорит.
В двери постучали. Потом звякнули коротко. Кира, ахнув, рванулась к дивану, топчась, одновременно стала напяливать халат и совать ногу в трусики, не сумела, пихнула их под диван. И пошлепала в коридор, туже затягивая пояс халата, чтоб чувствовать себя более одетой.
— Кирочка, а мама де? — сладко спросила соседка, уже суя в руки газетный сверток, весь в пятнах, — она копчушек просила, так Петя принес, и всего три рубля две рыбки, а глянь, какие большие, и пахнут, м-м-м…
— Мамы нет. У меня нет денег, теть Марина.
— А ничего, — закивала начесом соседка, муж которой трудолюбиво таскал с консервного завода все, что там консервировалось, — потом и отдадите. Еще мясо криля есть, но там брикет, шесть кило, — она печально осмотрела фланелевый халат с линялым воротником, — вам то много, если тока с людями на работи Таня договорится. Хороший криль, укусный. Салатики можно. И так покушать.
Когда соседка, наконец, ушла, Кира вернулась в комнату, скорее надела белье, снова затянула поясок халата, и вспомнив, кинулась к столу, вытащила из ящика смятый листочек. Разгладила, укладывая на полированную столешницу.
— Московское время шестнадцать часов десять минут, — бодро напомнило радио в кухне.
Среди почеркушек шариковой ручкой вырисован был профиль. Мужской, с короткими надо лбом вьющимися волосами. Глаз, прикрытый тяжелым веком, тень улыбки на твердой щеке. А ниже — карикатурно маленькая фигурка с гантелями в тощих ручках с большими кулаками. Вокруг были еще фигурки. Классная Элеонора Гавриловна, в кримпленовом торчащем платье с крупными цветами, географичка Зося, в виде старой черепахи с длинной морщинистой шеей и криво посаженными на две точки носа огромными очками. Физик Константин Павлович, в исполнении Ленки круглый, как шар, в костюме, исписанном формулами, и с шариком лысой головы, плотно усаженной на покатые плечи.
Она рисовала их на уроке химии, прячась за спины сестер-близняшек Оли и Хели, вот не повезло девочкам девятого А, у них сразу две королевы, высокие, грудастые, с пышно взбитыми короткими стрижками. Каштановой у Ольги Канапкиной, и светло-русой у Хельги Канапкиной. Сестры не были копиями друг друга, но похожи сильно. И обе красавицы, совсем прямо взрослые. Спортивные, длинноногие.
Когда прозвенел звонок, Ленка хотела листочек выбросить, но Кира дернула его к себе, суя в тетрадку. Сказала, маме покажет.
— Только выкинь потом, — предупредила Ленка, стуча каблучками старых туфель по мраморным ступеням, — а то узнают, что я рисовала, дадут чертей. Элечка пару влепит, по поведению, как в восьмом, помнишь?
— Чесслово, выкину, — торжественно поклялась Кира.
Ленка кивнула. Знала, подружка не подведет. И Кира знала, конечно, выкинет. Потому что Вадим Михайлович, ее Вадим, это великий секрет, ото всех. Великая тайна Киры Василевской. О которой не знает ни мама, ни Ленка. Даже двоюродная сестра Вадима, Анжелка Сташич, которая учится в их классе, не подозревает, что ее взрослый брат, пришедший на временную работу физруком, всего на год, пока лечится их учительница физкультуры, он — великая тайна Киры. А хранить секреты Кира умела. Может быть, потому что ее мама совсем не умела этого. Все, что Кира говорила ей, становилось известным всем подряд. Мама могла рассказать Кирины маленькие тайны, прихлебывая чай с подругами, громким и ясным голосом, да еще призвать саму Киру, которая слыша материн голос, сжималась в комнате, покрываясь багровым румянцем.