Кира под его рассказ прошла в узкую комнату, обычную, с письменным столом, украшенным огромным монитором, с цветными старыми диванами, приоткрытым в ночь белым окном и огоньком фумигатора в розетке.
— И что?
Илья сел на диван, повалился спиной на ковер, пожал широченными плечами. Диван скрипел под тяжелым телом.
— Оказалось, зря познакомил. Ну, нет. Не зря. Смотри, если бы не так, я бы в рейс, а она тут хвостом крутила? А так все само решилось.
За окном ворочался далекий гром. Там тоже Илья, подумала Кира, сидит на своем облачном диване, ворочается, лениво прикидывая, начать грозу или лечь спать. Прошла к другому дивану, напротив. Села, так же опираясь плечами на мягкий и одновременно колючий ковер. Подобрала босые ноги под цветной подол. И зевнула.
— Работать будешь? — неожиданно спросил Илья.
— Чего? — у Киры открылись глаза, — а, нет конечно, я в гостях. Ты суетись давай. Вокруг меня. Будешь? А я пока посижу. Устала что-то.
— Я розы поставлю, — решил Илья. Диван жалобно заскрипел. Под шаги из кухни Кира зевнула опять. Подумала сонно, это нервное, конечно. И проезжая по ковру плечами, прилегла, на такие, как и мечталось ей, свежие простыни, постеленные на узкий диван.
Илья мелькал, принося вазу с цветами, потом тарелку с печеньем, потом сунул в руку Кире чашку, и почти сразу отобрал, поставив на стол, захламленный всякими совершенно пацанскими мелочами. Вспомнив что-то, убежал и вернулся, кладя на колени, укрытые цветастой юбкой, тяжелую вазу, расписанную танцующими гречанками. Кира то просыпалась, болтала что-то, кивала, слушая. Принимала в руки очередную вещицу, рассматривала. И вдруг куняла носом, проваливаясь не в сон, а в какую-то неумолимую слабость, в которой все было лишним — терракоты, фотографии, книжечки с росписями археологов-авторов, какие-то еще цацки, принесенные неутомимым Ильей, который, похоже, решил показать все свои сокровища.
На платяном шкафу выразительно торчали ножки журнального столика. Он стоял там, в большой комнате, поняла Кира, теперь убран, чтоб удобнее разложить большой диван. И чего тогда мы сидим и беседуем, ведь скоро утро.
Ей было хорошо тут. И хотелось, чтоб утро не наступало сегодня. Казалось, Илья не только рядом, на стуле, он вокруг и везде. И если сейчас Кира не решится, на главное, то все рассыплется, ей придется ступить в другое время, утреннее, вспомнить, откуда взялась усталость, и почему ноют мышцы. Она что, ходила во сне? Тогда уж не ходила, возразила она себе, а бегала. Или прыгала. Становилась на мостик. А еще что-то там было нехорошее совсем. Сначала хорошее, потом нет.
Было? Там?
— Илья, — сказала она, трогая его за бок и обрывая длинный рассказ о длинном рейсе на Камчатку, — ты чего сидишь там? Давай, поцелуй меня уже.
Он замолчал, поворачиваясь. Кире стало нежно и хорошо от его серьезного лица, такого временами детского, а иногда наоборот, совсем взрослого, будто он старше. Сильнее. Обязательно сильнее и обязательно защитит. Хотя бы для этого можно плюнуть на здравый смысл.
Но все оправдания поцелую и тому, что за ним последовало, не понадобились. Все было, к удивлению Киры, не просто хорошо, а прекрасно. Она засмеялась в конце, потом, уже сидя на бескрайнем гостевом диване среди разбросанных подушек и прижимая стриженую голову Ильи к своему горячему животу. Без всякого страха глядя на светлые от утра шторы, смеялась, перебирая короткие темные волосы.
— Ух ты, — сказал он, переворачиваясь на спину и глядя ей в лицо снизу, — ничего себе. Вот это да.
— Тебе того же. Тем же, по тем же местам.
— Чего?
— Ух ты. Ничего себе. Вот это да.
Голова заелозила на ее коленках. Илья важно кивал. Потом, зевая, предупредил:
— Я знаешь, как сильно кручусь, во сне. Могу нечаянно звездануть. Если мне приснится, что ты Дарт Вейдер, к примеру. Или Чужой.
— Вот спасибо!
— Нет, ты не поняла. Это ж во сне если…
— Я поняла. Дай посмеяться, ты.
— А, — удовлетворился Илья, зевая уже во весь рот, — посмейся. И ложись к стенке, а то вдруг я тебя уроню, если приснится чего.
Он спал, и во сне, в полумраке лицо его стало совсем детским, так странно, белело запрокинутое, с мягко сложенными губами и смешной по четкому овалу линией темной бородки. Кира лежала на боку, не очень удобно, но пока не канула в сон, это было ничего, можно смотреть, раздумывая, что произошло. И произошло ли. Нормальный секс (прекрасный, поправила себя Кира, устраиваясь на локте, чтоб видеть лучше), она что, не имеет права на секс? Это мама торжественно похоронила дочкину сексуальность еще полтора десятка лет тому, переставляя мебель в квартире и засунув в угол Кирин раскладной диван. А чего его раскладывать, парировала дочкино возмущение, девочка, что ли, спать, что ли, с кем собралась, не смеши.