Кира, разумеется, смешить продолжала. Были у нее романы, и короткие, и длинные, один из пары длинных, тот самый, с прекрасным, крепко пьющим мужчиной. И другой, который почти закончился браком, но вместо этого закончился какой-то невнятицей, и Кира осталась соломенной непонятно кем, в ожидании нечастых звонков, которые становились реже, потом прекращались и вдруг возобновлялись с новой силой. Вспоминать прежние отношения Кира не любила. Она вообще не любила перебирать прошлое, как не любила снимать всяких родственников для семейного архива (родственники обижались) и разговоры ностальгические о всяких давних из детства происшествиях и забавных случаях вела только, чтоб доставить удовольствие маме. Территории ее памяти мало интересовали Киру, потому что, резонно полагала она, есть территории намного большие. Мир настолько огромен, думала Кира, насколько ты позволяешь ему быть огромным. И однажды сняла надпись, мелом, размашисто, на том самом заборе с кустом шиповника.
«Все границы — в твоей голове».
В большое прошлое входили и человеческие деяния, и смена сезонов, при этом, время цветения ежевики, к примеру, или верно сказанное два тысячелетия назад слово в античной трагедии могли быть значительнее мировых войн и людских достижений. Где-то там, в этом бескрайнем лоскутном космосе, была и территория самой Киры, но та, внешняя, состоящая из паспорта, прожитых лет и отношений с родней, интересовала ее очень в меру. Даже любовь к дочери существовала там ровно и с некоторым смирением. Девочка выросла, у нее своя жизнь, это нормально, и в этом счастье. Хорошо, что она чаще звонит Кире, чем та ей. И хорошо, что это не связано с семейными неурядицами. Пусть Светильде-котильде повезет со здоровьем и счастьем, даже если она будет существовать отдельно и наездами.
Сейчас Кира вольна поступать так, как хочется и нужно ей. И мальчишка, который недавно так сладко и уверенно делал взрослые вещи, внимательно глядя, чтоб ей — Кире — было хорошо, это как бы проверка ее готовности к собственной внутренней свободе. Ну, Кира, поддразнила она себя, укладываясь, наконец, на спину, кладя руку себе на грудь, чтоб не мешать ему спать, и закрывая глаза: слабо тебе ввязаться в отношения, которые изначально сумасшедшие и могут развернуться как угодно, став невероятным котом в невероятном мешке? От очень милых до изрядно неприятных. Может, он будет приходить к тебе поддатый. Или вообще, в лоскуты, да еще и любитель поскандалить. Угу, возразила она себе, вспоминая пьяного Илью на диване, который беспокоился, чтоб сидела рядом, чтоб ему, значит, лучше спалось. Нес пирожок, не удержался, обкусал по дороге.
Ну ладно… Кира смотрела в белый потолок с черными лапами люстры. Илья рядом резко повернулся, закидывая на нее колено, и Кира сцепила зубы, чтоб не охнуть, ничего себе нога, бревно, а не нога.
…Ладно. Не так он страшен пьяный, но вот его интерес к зрелым дамам. Когда болтали, посмеялся, что мать его поддразнивает, ах ты, альфонсище малолетний. А если так и есть? Конечно, взять с Киры совершенно нечего, но вдруг будут попытки, и станет ей противно и грустно. Или, например, обычный он пацан пацанович, зависает с друзьями на лавочке, задирая прохожих, пьют свой пивасик, хватают барышень за бока. И там, со своими малолетками, начнет он хвалиться, что был у него секс.
Что там еще…
Кира вдруг поняла, что навесила на безмятежно спящего парня все мыслимые грехи и рассердилась на себя. Сама готова была наплевать на все. Сама явилась и после сама потребовала поцелуя, прервав увлекательный рассказ про то, как чинятся судовые двигатели в условиях крайней Камчатки среди крабов и морских выдр. И теперь кается?
Нет, это не раскаяние. Просто разумная предосторожность. Она осторожно свалила с бедра его тяжелую ногу. Илья захрапел, повертываясь, и взамен устроил на Кириной шее руку, тоже увесистую. Интересно, подумала она, отползая к самой стене, весит он, наверное, центнер, и сколько же по отдельности весят руки-ноги-башка. Никогда не имела дела с мужчинами из породы великанов. Толстоватые были, или худые длинные. Но так случалось, что любовь совершалась чаще с небольшими, стройными, быстрыми в движениях. А тут.
Сон уже брал ее, оттаскивая все звуки, делая их далекими, маленькими. Свист сонных стрижей, рокот чужого холодильника, шум редких автомобилей. И сонное дыхание Ильи стало далеким. Он снова повернулся, выпирая из-под небрежно кинутой простыни крутым плечо и большим, как у минотавра, боком, храпеть перестал, но, мерно дыша, иногда бормотал что-то.