— Вот еще!
И Кира ушла в кухню, где что-то пыталось сгореть, раздумывая на ходу, спеклась ли она. Пока еще нет, прикинула, мешая картошку на сковороде. Дело в другом. Парень со всей искренностью, и гад я буду, если в ответ продолжу врать. Уже наврала, а значит, придется объясняться. То есть — уже обидела.
Что же насчет последствий… Готова ли Кира к тому, что завтра, услышав правду, он исчезнет из ее жизни? В которую влез, как щенок, радостно топча лапами себе место и укладываясь удобно, со всем свои щенячьим удовольствием, таким безгрешным, просто потому, что им обоим — хорошо.
Проверить это можно было лишь делом, поняла она, никак в себе не разобравшись. Ей казалось, что совершенно не влюблена. И она берегла в себе эту уверенность, чтоб не попадать в зависимость от Ильи, боясь будущих (снова будущих, Кира?) горестей, если он вдруг (снова если, Кира?)…
Тут она плюнула, не в картошку, а мысленно. И стала резать салат, посматривая на кухонные часы. Он, вроде бы, должен явиться, к позднему ужину. Кира никогда не спрашивала, во сколько придет, и старалась не сердиться, если слишком опаздывал. Разница в возрасте работала тут, как надо, вдруг поняла она, и была благодарна Илье за то, что он просто хороший, что скучает по ней. Не пропускала маленьких радостей, отмечая каждую. И виновато думала иногда о прошлом, как много она пропускала их в прежних отношениях, цепляясь к букве, и игнорируя дух.
Еще очень помогали ей слова Ники, которая с полной уверенностью говорила — ты главная, в ваших отношениях, да в любых — ты. Тебе выбирать, а им — приходить и предлагать что-то.
Будь им обеим по двадцать, это звучало бы как беспомощная мантра, призванная дарить постоянно ускользающую уверенность в себе. Но Ника была самостоятельной умницей и слов не ветер не бросала, Кира знала, все сказанное подругой имеет под собой твердую почву, а не говорится в утешение из-за дружеского участия.
Картошка пожарилась, как надо, салат вышел радостным, сверкающим алыми ломтиками помидоров и зеленью молодых огурцов. Еще можно сделать желе, на завтра, решила Кира. Илья не звонит, и кажется, снова явится заполночь, ну, сам виноват, будет трескать разогретое. Все равно нужно поработать с картинками, разбирая архивы.
Нахмурилась, думая о редакторе Пешем. После предложенной темы, от которой она в письме попыталась вежливо отказаться, в их сотрудничестве возникла пауза. Он так же вежливо посетовал, что был в надеждах, но, если Кира не готова, он подумает, что предложить взамен. И замолчал.
Подумаешь, с подростковой независимостью подумала в ответ Кира, ну и думай там себе. А мне и так есть, о чем голову ломать. Тем более, с деньгами стало полегче, хотя это ее раздражало тоже, не умела она безмятежно висеть на чужих плечах, тратя принесенные Ильей деньги. Но была хотя бы достаточно умна — понимала о себе с некоторой радостью, чтоб не ударяться в гордыню, мол, ты мне никто и никак, я сама все заработаю и совершу. Помогает парень, и прекрасно, но все же самостоятельность — прекраснее вдвое.
Илья позвонил через полчаса. Кира посидела, глядя на мигающий экран и считая звонки. Чтоб не сразу хвататься.
— Ничего, я сегодня не приду? — спросил после привычных «солнышко» и «лапа», — у меня тут…
— Чего спрашиваешь, — перебила Кира, — не придешь и ладно. Твои дела.
— Как это? — удивился Илья, — а волноваться? Где любимый, куда пропал. Ты что, совсем не волнуешься?
— Волнуюсь. Потому и нервничаю, — снова соврала Кира, ругая себя за неистребимую женскую хитрость, на ходу все переиначила. Злилась, что зря готовила ужин, что пренебрег, а сказала другое.
— А, — гордо удовлетворился Илья, — так и надо. Кира, я завтра поздно совсем вернусь. Ладно?
— Да делай что хочешь, — снова рассердилась Кира, понимая вдруг, что никак не может сдержаться, еще секунда и начнет упрекать, насчет картошки.
Секунда канула и Кира поспешно прервала вызов. Кажется, упреки рвались с языка грубые и чересчур язвительные.
Кинула телефон на диван и ушла из комнаты, резко двигаясь и шепотом отгоняя котов. Но сразу вернулась снова. Телефон звонил. Кира постояла, снова считая звонки и страстно желая устоять, не брать трубку вовсе. Но, конечно взяла.
— Что это было? — сурово спросил Илья.
— Что? — переспросила, чтоб потянуть время. Голос его был совершенно холодным, чужим.
— Только что. Ни пока-пока, ни цьомки. Ты чего на меня вызверилась?
— Не надо мне грубить только.
— Я спросил. Ну?
Кира прижимала к уху теплый мобильник, глядя на глухую штору, на которой вдруг нарисовалась ветка, из двух возможных близких будущих. Психануть, обидеться на его несправедливое возмущение, тоже мне, призыватель к ответу, призывалка не выросла еще. Или, где там у нас маленькие радости и необходимая правда, все, о чем так уютно размышлялось, пока жарилась мальчику картошка…