У женщины шевельнулись губы. Глаза, и без того широкие, стали огромными. Она моргнула.
— Не слышу.
— А щас я, — с другим голосом в кадре показалась рука, кого-то третьего, толкнула женщину в скулу, у той дернулась голова, качнулись темные пряди волос.
Тот, кто толкнул, заорал, радуясь себе:
— А ну! Кому сказано!
Кира присела на корточки, шаря в темноте рукой и натыкаясь на какой-то мелкий хлам, противный на ощупь, но времени не было. Выпрямилась, держа неровный каменный осколок.
— Гав, — предупредительно сказал ночной пес, уже отбежав на некоторое расстояние.
Из форточки снова закричали, и чтоб не слышать, что именно (ты, сука, ах ты курва, ударил в голове Киры голос, услышанный в старом парке), она размахнулась и шваркнула камнем в близкое яркое стекло, сразу отступая и заслоняясь другой рукой от осыпающихся осколков.
Собака залаяла, истерически визгливо, внутри тоже кто-то заорал, с яростью и, к радости Киры, с испугом. Она почти сорвалась с места, но все еще стояла, в позе бегуна, пригнув плечи и напружинив ноги. Что толку, билась в голове мысль, ну, разбила стекло…
Но по дорожке за деревянным забором затопотали дробные шаги, гулко бумкнуло изнутри в ворота, они распахнулись калиткой, которая тоже зазвенела, добавляя в ночь шума. Женщина вылетела, блеснул свет на темных волосах, пролился на светлые голые плечи, будто пытаясь ее удержать, но соскользнул, показав схваченную кулаком рубашку. В следующий момент фигура скрылась в темном переулке, быстрые шаги стихли, удаляясь.
— Ах, ты, — заревел мужской голос из калитки, перекрывая яростный лай.
Кира вспомнила о себе и тоже рванулась, в другую сторону, побежала вниз, оскальзываясь на круглых камнях и сжимая в потной руке камеру — только бы не уронить. Сзади лаял пес, будто рассказывая возбужденным мужским голосам, куда побежала. Дурак, мстительно подумала Кира, ага, показывай им, куда я, а темная за это время успеет далеко удрать.
Камни под ногами сменились ровным асфальтом, Кира прибавила ходу, и вылетела на центральную улицу, в аккурат рядом с отделением милиции. Встала, сглатывая и прижимая руку к животу. Отдышалась, выпрямляясь и дрожащими пальцами убирая за уши растрепанные волосы.
Тут был совсем другой мир. Гуляли парочки, светили гирлянды фонариков, перевитые вокруг веток молодых, но высоких пышных платанов. Бегали дети, окликаемые родителями, и ярко, как детская карусель, сверкала летняя веранда кафе-мороженого.
Все нормально, думала Кира, тоже неспешно идя по широкой пешеходной ленте, все в порядке, и хорошо, что я не стала догонять ее, главное, вмешалась вовремя. И быстро. И убралась оттуда тоже быстро. Вот же какие сволочи.
Вытащила телефон, вдруг рассердившись на Илью, где он там, со своими делами, она тут жизнью рискует, а ему хоть бы хны. Увидела на экране два пропущенных вызова. Набрала номер. Но там скрипучий голос оповестил, что абонент находится за пределами. И Кира отправилась домой, раздумывая, можно ли считать ночное происшествие той самой странной прогулкой в смежные территории, если ей показалось, что гуляла она по улочкам всего с полчаса, а на самом деле уже почти утро (она глянула вверх и увидела светлеющее небо), и Илья безуспешно пытался дозвониться, а она ни одного звонка не услышала.
Кире снилось, что она сидит на диване, резко ощущая сквозняк из форточки, гуляющий по голым плечам. Краем глаза видела пряди темных волос, от них щекотно руке, сильно прижатой поверх другой, и обе — прикрывают голую грудь, от сквозняка мужских взглядов. Ей было страшно. И одновременно пронзительно сладко, там, в низу живота, где все подтягивалось, сжимаясь и снова ослабевая. Она, темноволосая, любила того, сидящего под открытой форточкой, с рукой на спинке стула, в темных пальцах зажата умирающая сигарета. Любила. А он снова привел друга. Угостить. Гад, сволочь и гад, последняя скотина. Но так сладко. И страшно, что он давно знает про эту сладость. Потому и водит их, сперва пить, и жрать то, что она приготовила на ужин. А потом угощать, разглядывая, смеясь и отпуская грязные шутки. Сам он брал ее после. Когда возвращался со двора, вольно и долго прощаясь там, куря неспешно, и она, измотанная, лежа на продавленном диване, слышала, как они там — про нее. Думала равнодушно, одновременно понимая, завтра от равнодушия ничего не останется, что в магазине соседки снова станут смотреть с брезгливой ненавистью. И отодвигаться, чтоб не дотронуться невзначай до ее локтя или плеча в толпе у прилавка. Сейчас ей на это было плевать. Ночь разворачивалась, как бывало обычно, и всему в ней было назначено свое место. Ужину, с жареной картошкой, салатом, резаной на отдельной тарелке селедке, посыпанной кольцами лука. Мужским разговорам, сперва спокойным, потом уже громким, с невнятными голосами, полными веселой угрозы. И дальше — забавами с ней, сучкой лучшего кореша, который давно всем рассказал, как она его любит, не то что ваши курвы, а по-настоящему. Все для меня сделает, ревел, срываясь локтем со стола и лупя себя в грудь кулаком. Все-о-о! А ну, иди сюда, ты! Да не ко мне, идиотка. К Петьке иди! Покажь…